Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей, стр. 2

– Что это? – спросил я.

– Яблочный сидр, – отрекомендовал человек содержимое банки.

Мама с видом посетителя Кунсткамеры осмотрела внутренность банки, а потом понюхала горлышко и сморщилась.

– Какой же это сидр?! – возмутилась она. – Это у вас яблочные дольки в спирту плавают.

– Это сидр по-санаторски, – гордо ответил неотесанный.

– Почему – по-санаторски? – Я тоже понюхал банку и скривился.

– Потому, что даже мертвого поднимет, – засмеялся производитель поддельного сидра, и его спутанная борода и колтунные волосы заходили ходуном вокруг лица. – Шучу. Мы с вами сейчас где?

– Где? – сразу сдался я.

– В какой-то Тьме Тараканьей, – продолжила гнуть свою линию мама.

– В поселке при санатории. Поэтому и сидр – по-санаторски.

– А где тут санаторий? – поинтересовалась мама.

– Закрылся, – вздохнул наш новый знакомый.

Тут под сирень стремительно вшагнул папа.

– Так нормально? – Он показал на «Мини Купер», пристроенный у тоненького деревца.

Тень уже не накрывала машину, а шла тонкой тесемкой поперек кузова.

– Это место Норы Фомишны и Лизаветы, – отрицательно покачалась бородатая голова.

– Да вы издеваетесь! – воскликнул папа.

Он схватил два чемодана и потащил их в подъезд. Мы с мамой тоже взяли вещи. Мама – какую-то коробку, размером с котенка, а я покатил ее лиловый чемодан – с косметикой и платьями.

Когда мы проходили мимо неотесанного, мама задержалась у лавочки.

– А вы почему без головного убора? Вас так солнечный удар хватит.

– Не хватит. – Смотритель парковки мотнул бородой, словно поставил точку в разговоре.

Тогда мама порылась в лиловом чемодане и извлекла из него соломенную шляпу с большим розовым бантом в форме цветка.

– Вот. – Мама хотела надеть шляпу сразу на всклокоченную голову, но голова посмотрела на нее недоверчиво. Тогда мама нацепила шляпу на банку с сидром. – Вы бант отрежьте. И носите! – посоветовала мама. – А мне скоро еще привезут, – добавила она, как будто голова беспокоилась не о сидре, а о маминых нарядах.

Потом мама со своей коробочкой процокала каблуками на второй этаж. А я простучал за ней колесиками чемодана.

Дверь в нашу новую жизнь папа уже открыл.

Мы заглянули внутрь.

– Ой! – пискнула мама.

Квартира выглядела так, будто в ней последние пятнадцать лет жили только мыши и пыль. Пыль гнездилась в настенных и напольных коврах, на крохотной кухне, в которой мы втроем едва могли поместиться, на креслах и кроватях с широкими мягкими спинками. А каждому креслу по виду лет было больше, чем нам троим вместе взятым.

– Как вы думаете, – спросил я, – если сложить возраст всех этих предметов, наберется на тысячелетие?

– Тут не тысячелетие, – мама поскребла ноготком допотопный холодильник, чтобы проверить, сколько на нем грязи, – тут еще даже Рюрик не ночевал.

– А плиту шумеры изготовили, – пошутил папа.

Я хотел тоже пошутить про потертый диван в золотых вензелях, но не смог вспомнить, кто был раньше шумеров, кроме динозавров. Поэтому просто проверил, работают ли краны на кухне и в ванной, – воды в них не было.

– Мы умрем от жажды, – сказал я, плюхнувшись на диван в вензелях.

– Нас ночью загрызут мыши, – добавила мама, падая рядом.

– Ничего, – папа попытался подбавить бодрости, устраиваясь на оставшемся диванном краешке, – воду починим, ковры выбьем, мышеловки расставим – и заживем!

Зажужжал дверной звонок, по звуку похожий на полет осы.

– А вот и первые гости! – обрадовался папа.

На пороге стояла широкая пыльная бабулька, напоминавшая одновременно всю нашу новую старую мебель вместе взятую.

– Это ваша, что ли, желтая колымага? – прогундосила она, не здороваясь.

– Ничего не колымага, – обиделся папа.

– Это место моей дочери. У нас тут на чужие места роток не разевают!

Я подумал, что бабульку, возможно, тоже еще шумеры изготовили. Такая она была пыльная, с налетом времени.

– Мы не знали, – стал оправдываться папа.

– Понаедут на своих колымагах… – угрожающе пробубнила она.

– Да я сейчас переставлю. – Папа уже засовывал ногу в ботинок. – Главное, чтоб всем было удобно. Мы порядок нарушать не будем. Будем жить по-добрососедски. Вас как зовут?

– Нора Фомишна, – сказала бабулька с видом криминального авторитета, который, если что, может и голову коня в кровать подбросить. – А дочку мою – Лизавета. Она в городе работает, вечером вернется. На машине!

– Сейчас все сделаем, – еще раз успокоил посетительницу папа. – А возле березы место Катьки Рыжовой, правильно?

– Матушка, упаси! Какой Катьки?

– Рыжовой.

– Так она ж померла давно, – охнула пыльная бабулька.

– А нам человек с сидром сказал, что это ее место, – встряла мама.

– Антоныч, что ли? Да у него от сидра все мозги проспиртовались! Запутывает только, – прогундосила Нора Фомишна.

– Вот мерзавец! – воскликнул папа и пошел переставлять машину.

Мы стали смотреть в немытое окно, как папа на «Мини Купере» переехал снова под липу.

Он вернулся довольный и залез под раковину налаживать воду. Там он сопел и гремел инструментами несколько часов, так что мы с мамой уже успели смириться с мыслью, что умрем от жажды. А даже если и нет, то нас ночью загрызут мыши.

И тут опять зажужжал звонок.

– Снова гости… – объявил папа, на этот раз уже без радости.

На пороге стоял человек-гора.

Он поднял шерстистую бровь с проседью, похожую на заснеженную связку валежника, и спросил:

– Это ваш, что ли, драндулет на моем месте?

Тут папа не выдержал, и из него испарилось все добрососедство:

– Вы все что, сговорились? Издеваетесь, да? Думаете, раз мы не местные, так можно с нами вот так?! Мхи подколодные!

– Мы мхи подколодные? – Наш гость поднял свой валежник еще выше и сжал кулаки.

Папа был человеком, который никогда не отступает.

– Вы, – почти беззвучно подтвердил он.

Тогда Гора, хорошенько прицелившись, двинул кулаком папе в подбородок. Папа аж отлетел немного и медленно съехал по стене спиной, как подстреленный грабитель банка.

Я все это время околачивался в коридоре, а мама только появилась из комнаты.

– Ой, – растерялась она, глядя то на человека-гору, то на потерпевшего поражение в битве за парковку папу.

Папа попытался подвигать челюстью, а затем встать, но не сумел.

– Воды! – протянул он, словно смертельно раненный.

– Папа, – сказал я сочувственно, присев на корточки рядом, – у нас нет воды!

– Надо приложить что-то холодное, – произнесла мама.

– Льда-а-а! – протянул папа.

– Холодильник только включили, лед еще не наморозился!

– Мяса! – из последних сил взвыл папа.

– И еды у нас нет! – вздохнул я.

– Вы не знаете, как включить воду? – обратилась мама к Горе, который наблюдал из-за порога и сжимал-разжимал пальцы смертоносного кулака.

Гора расплылся в улыбке.

– Как не знать, – ответил он маме, направляясь на кухню.

– Не трожьте! Я сам починю! – заорал папа, как будто его ударили второй раз.

Гора пропустил папу мимо ушей, залез под раковину и забурчал оттуда:

– Понаедут на своих драндулетах, даже воду открыть не могут…

Уже через минуту он выполз на свет и повернул вентиль. Кран икнул, и из него наконец побежала вода.

– Ой, спасибо! – обрадовалась мама. – А вас как зовут?

– Ну, – опять заулыбался человек-гора, у которого от маминой красоты даже снежная седина на валежниках начала подтаивать, – Пётр Михалыч я. Председатель местного жилищного товарищества и гаражного кооператива.

– А мы Пакетовы, – сказала мама. – Я Анна. Это Фима, – показала она на меня (я в это время наливал папе холодной воды в облупленную кастрюлю с пыльной полки). – А это мой муж, Иван, – махнула она в сторону подбитого папы.

– Очень приятно, – сказал Пётр Михалыч.

– А нам нет! – простонал папа.

Но Пётр Михалыч продолжал не обращать на папу внимания. Он пожал мамину руку.