Товарищ военврач V (СИ), стр. 9

На выходе из палаты меня предсказуемо остановил конвой. Два бойца стояли в свете тусклой лампочки, что свисала с потолка на витом шнуре, ещё двое угадывались дальше. И из дверей, что вели на лестницу, кто-то выглядывал. Они что-то говорили, делая строгие лица. Наверняка, страшным специальным шёпотом, которого бы не испугался только конченный дурак. Или глухой. Я, наверное, по обоим критериям подходил, поэтому только кивнул и пошёл мимо них в соседнюю палату, шлёпая босыми ногами по крашеному полу. Вспоминая о том, что тапочек в квартиру мы купить так и не успели…

У дверей стояла табуретка. На ней сидел, прислонясь прямой спиной к стене, санитарный казак Коля Чарный. Мой друг.

Я шёл, не отрывая на всякий случай левой ладони от стены коридора. Нет, определённо не стоило увлекаться тут ни обезболом, ни успокоительным. И не помешало бы узнать, чем меня так загрузила Костакова. Полутёмный коридор норовил то в узел завязаться, то пол с потолком местами поменять. Вестибулярный аппарат гудел, наверное, от напряжения, но за общим гулом в голове слышно его не было. Я потянул носом. Коля открыл глаза. Руки у него были сложены на животе. В правой я заметил рукоятку ножа. А вот глаза у сержанта были очень плохими. И запах перегара, лютый, сногсшибательный, подтверждал: этот оловянный блеск был не просто так. Коля был вусмерть пьян. Но, как это бывало с людьми, особенно военными, пережившими сильнейший стресс, ни по движениям, ни по походке понять этого было невозможно.

Я остановился. Мотнул головой в сторону двери.

Он медленно кивнул и положил сложенные ладони под щёку.

«Как она?» — «Нормально, спит».

Я качнул головой чуть вверх и поднял левую бровь.

Он ссутулился, опустив плечи, глубоко вздохнул, едва не снеся меня с ног выхлопом. А потом поднял правую руку и ткнул левой в безымянный палец. С тонким колечком.

«А ты чего тут?» — «А куда мне ещё?.. Раньше-то свою так же стерёг, помнишь?».

Шагнув ближе, я прижал его к себе. Чувствуя, как ходуном ходят его плечи, как стучат зубы, как прыгает подбородок на моём плече. Как отходят в тень Мальцевские, поняв, что тут меня защищать не от кого. Мы простояли так некоторое время, а потом просто опустились на пол под дверью.

Он дёрнул головой, тыча пальцем в рукоять ножа, который как-то неуловимо перекочевал в ножны на ремне.

Я пожал плечами, качнул головой назад, в сторону двери, и развёл чуть руки.

«Я на фронт поеду! Резать буду их!» — «Сам смотри. Тут тоже дел по горло, и враг рядом. Куда они все без тебя?».

Коля сжал кулак и поднёс мне его под самый нос. Я отвёл его в сторону, снова чуть вскидывая голову. Понимая, что показывал он не кулак, а всё то же кольцо на пальце.

«Я обязан за них отомстить, понимаешь⁈» — «Понимаю. Но их не вернуть. А ты это понимаешь?».

Наверное, со стороны наш немой диалог выглядел странно и страшно. Но это была война, и это был военный госпиталь, тут очень многое так выглядело. Безногие и безрукие мальчишки-красноармейцы, старухи с оторванными ногами, дети с выбитыми глазами… Моя работа была здесь. Коля мне бы очень помог, реши он остаться. Но удерживать его я не мог и не собирался. Потому что сам понимал его боль и ужас лучше многих. И боялся представить себя на его месте. Внезапно поняв, что вот только сейчас начал чувствовать весь кошмар этой Великой войны. Когда не цифры пугают, не какие-то гипотетические «двадцать миллионов погибших», а вот это тяжкое, давящее и рвущее душу чувство бессилия. Когда ты понимаешь, что сделать уже ничего нельзя. И остаётся только вспоминать. Степана Марковича Горбатюка, Павла Ивановича Привалова, Мирона Васильевича Краско, Саню Митрохина, Ивана Палыча Костырева, Стёпку-сапёра — хороших людей и отличных бойцов. Петра Семёновича Загорского, Пал Палыча Сироткина, Василия Ивановича Петрова и Рахима — врачей и санитаров, тоже хороших людей. Свету Горелик. Лизу Чибирёву. А теперь вот и Лиду Чарную. Тех, кого вообще не должно было быть ни на этой войне, ни на какой другой. Тех, что должен был танцевать в горсаду, целоваться под липами, бегать в кино, продолжать жить. Тех, кого больше не было.

И моего деда, который никогда не рассказывал об этой войне, я теперь тоже понимал отлично.

Мы сидели в Колей в обнимку. Молча. Он дышал уже ровнее, если смотреть за тем, как поднималась пуговка на кармане гимнастёрки. Звуков я всё равно не слышал.

Поднимаясь, протянул ему руку и кивнул на дверь, до сих пор закрытую. Он поднялся, глянул на неё и кивнул в ответ, не удержав скорбной гримасы. И, кажется, сглотнул, садясь обратно на свою табуретку.

«Вставай давай, нечего тут под дверью сидеть. Пойду я, проведаю?».

«Иди. Береги её. Ох, и повезло же вам…»

Наверное, эти немые фразы можно было переводить и как-то по-другому. Я не стал. Мне казалось, что они с первого раза понимались нами обоими правильно, единственно возможно.

И в том, что нам невероятно повезло, я был уверен куда больше, чем Коля…

Глава 5

Мысли в тишине

В палате тускло горела одна керосинка, рядом с которой сидела незнакомая мне санитарка. Она вскинула глаза и едва не вскочила, заметив меня. Я покачал левой ладонью, а правый указательный палец приложил к губам. Та понятливо кивнула. Перед ней лежали истории, она заполняла их. Значит, не санитарка, сестра, наверное.

Стараясь не шлёпать босыми ногами, ориентируясь, понятное дело, не на слух, а на ощущения от кожи ступней, подошёл ближе, присмотрелся. Она замерла. Получилось удачно, да сразу дважды: и бумаги Оксанины лежали на виду, и часики маленькие, на браслетике, были на левой руке сестры — время узнал, без пятнадцати четыре часа утра. У нормальных людей самый крепкий сон. У раненых тем более.

Пробежал строки истории, мельком, по диагонали, отметив, что лечащим и оперирующим указали Покровского. Рукой Николая Сергеевича было написано, что было извлечено два осколка, один из брюшной полости, второй из области средостения. Комиссия, любая комиссия, вряд ли приняла бы подобное описание проделанной работы, но мне было не до подробностей, и интересовали больше отметки о давлении и температуре. Судя по ним, из комы она вышла через некоторое время после операции, а возможное воспаление так и не началось. Остро захотелось обнять и расцеловать замершую сусликом рядом сестру. Чудом совладал с собой. Поднял с тумбочки карандаш, исправив последние назначения. Теми дозировками, что были там, только слонов лечить, или доводить до гепатита, сажая печень. Коллеги явно очень переживали за товарища Николину, перестраховываясь. Я, пожалуй, на их месте тоже волновался бы — еле спасли, железку из самого сердца вынули, когда счёт на секунды шёл, да положили в палату, рядом с которой вторая, совсем уж страшная, и вокруг вьются коршунами чекисты…

Вернув карандаш сестре, обернулся. В палате было шесть коек, все заняты. Кто на вытяжении, кто в гипсе. Оксана лежала на дальней у окна по правой стене, от правой руки тянулась трубка системы к флакону на стойке капельницы. Подошёл ближе, будто продавливая воздух и время, ставшие неожиданно плотными, густыми, как и гул в голове.

Она спала. Светло-русые волосы выбились из-под косынки, по их движению я видел дыхание, ровное, размеренное, плавное. Очень хотелось взять её за руку, сесть рядом, смотреть, не отрываясь ни на секунду — даже полшага сделал ближе, но остановился, потратив, наверное, все последние силы. Нельзя. Сон, как любят шутить терапевты, лучшее лекарство. Тем более на третьи сутки после операции.

Серые озёра распахнулись внезапно, я видел, как сузились зрачки, реагируя на тусклый, еле видимый свет керосинки. Сфокусировались на мне. Узнала. Спёкшиеся губы разошлись.

Я прижал к губам палец, а потом обвёл рукой палату. Её ресницы, длинные, пушистые, хлопнули два раза. Второй — медленнее, потому что были уже мокрыми. Губы дрогнули и скривились. Я сделал строгое лицо и показал кулак. Левая рука героической Оксаны Палны, военврача третьего ранга, змеёй метнулась к моей, притягивая кулак к губам. Она прижалась ими к костяшке мизинца, а потом и зубами прикусила чуть. Так, как закусывают свой собственный, чтоб не зарыдать в голос. Мы были с ней одним целым. Снова. Я глубоко вздохнул и задержал дыхание. Сердце колотилось в груди, как тогда, когда я летел с ней на руках сквозь дым пожаров и тучи чёрно-белых мух, застилавших всё вокруг. Так боясь не успеть…