Товарищ военврач V (СИ), стр. 6

— Бумагу и карандаш дайте, пожалуйста, — изо всех сил стараясь ограничить количество выдыхаемого воздуха, проходившего сквозь передавленное горло, попросил я.

Березин хмуро кивнул и поднялся, перебросившись, кажется, парой фраз с сероглазым командармом, который уже положил трубку на рычаги и смотрел на меня непонятно. Но, кажется, точно без приязни. Мне было всё равно.

Бумагу и карандаши принесла бледная и заплаканная Света Костакова. Оставила на табуретке у койки, послушала пульс, померяла давление и вышла. Хотелось бы сказать, что бесшумно, но шумов вокруг меня и так не было никаких. Все их заглушал проклятый писк и гул в голове. Ставший как-то внезапно горьким и заунывным.

Лучший способ отвлечься от чего бы то ни было — горя, радости, тревоги, печали — это работа. Раньше, по крайней мере, всегда было именно так. Правда, раньше вокруг никогда не было сорок первого года, эвакуационного госпиталя и фашистских бомбардировок. Не гибли друзья. Вернее, гибли, но не так и не такие. Не умирала на руках и под ножом жена. Но других способов у меня всё равно не было. Поэтому я поднял так высоко, как только смог, тощую подушку на спинку койки, скрутил и подложил туда же одеяло, поднял табуретку и попытался пристроить её на животе и ногах, чтобы получилось подобие столика. У меня был такой в прошлом, то есть в будущем, на него можно было ставить ноутбук и работать или смотреть кино прямо лёжа. Здесь такие номера не проходили — советская мебель, а больничная в особенности, будто целенаправленно исключала саму мысль о комфорте и удобстве. Многофункциональными устройствами тут были, наверное, только товарищи с улицы Энгельса, всё остальное — сугубо утилитарное. Табурет — для того, чтобы сидеть. Если составить в ряд у стены несколько и накрыть шинелью — можно сделать детскую кровать. Но точно не журнальный столик.

Неудобная мебель вдруг взмыла надо мной, пока я в очередной раз пытался пристроить её так, чтобы удобно было не только ей. На живот лёг командирский планшет. Я поднял глаза. Товарищ командарм ставил здоровой рукой табуретку на место возле койки.

— Спасибо, Филипп Афанасьевич, — сказал я.

Он только поморщился и отмахнулся. И что-то сказал, но я не понял. Хотя, судя по тому, как дёрнулась пятка на соседней койке, говорил он не мне.

Лист лёг на жёсткую кожу планшета, будто прилипнув к ней. Удобно. Карандаш замер в руке. С чего бы начать? В своём времени я бы начал с того, что стал чертить на полях узоры, кружки и стрелы, как та метель у Пастернака. С которым дружили семьями покойные родители моей жены… Так, сейчас не об этом! Кружки и стрелы, а ещё сложные узоры из запятых и ломаных линий как-то помогали собраться с мыслями. Кто-то цветочки рисовал, кто-то — кубики. Мелкая моторика вообще показана, особенно при черепно-мозговых травмах и нервных расстройствах. Вот только, во-первых, не было никакой уверенности в том, что она поможет. А во-вторых, было стойкое убеждение, что из этих кружков и стрелочек специалисты-чекисты смогут узнать чего-нибудь лишнее. Или не смогут, но потратят на это время, которое могли бы уделить чему-то более полезному и важному. Поэтому карандаш стоял, уткнувшись серым носом в одну точку. А я думал.

К этому как-то располагало то, что в палате со мной были замкомфронта и командарм. В иных обстоятельствах я бы, по заветам доктора Преображенского, молчал и слушал. В моих — ничего, кроме заунывного гула, слышно не было. Оставалось молчать. В этом я был, без преувеличения, большим специалистом ещё с детства. Мама рассказывала, что и говорить-то начал не то в три года, не то даже позже, но зато сразу законченными предложениями, по-взрослому, без «мама», «баба», «ам».

Меня поместили в палату, которая наверняка охранялась лучше, чем любое другое место не только в «четырёхсотом», но и в Тамбове вообще. Значит, пользу и интерес для органов я по-прежнему представлял. Оксана была рядом, значит, переживать за то, что на неё кто-то нападёт или даже что-то упадёт, не было нужды. У этих людей такие номера не проходили. Придумать что-нибудь, чем можно было бы уговорить, или, в моём случае, письменно убедить сержанта Чарного отказаться от срочного отбытия на передовую, я не мог. Сам бы я на его месте точно сел в эшелон и поехал на запад. Или пошёл пешком, днями и ночами меся сапогами ледяную ноябрьскую грязь. Для того, чтобы добраться до противника, и стрелять, резать, рвать руками и зубами. И умереть, разумеется. Потому что в жизни смысла бы не видел. Дело партии и товарища Сталина — это, конечно, аргумент, как и Родина. Но для того, чтобы воспринимать такие аргументы, нужно обладать критическим мышлением. Или хотя бы каким-то вообще. Я помнил, как оперировал Оксану, на одних рефлексах, на чуйке и мышечной памяти. И отголосках памяти обычной, где прочно сидели намертво вбитые советской медицинской школой знания. У меня была цель — чтобы она выжила. У Коли такой цели больше не было, как и, наверное, способности мыслить здраво. Если бы вчера случилось непоправимое — я бы точно не смог. Поэтому и сейчас мыслей о том, как помочь ему, не было ни единой. Оставалось только надеяться на то, что более ответственные старшие товарищи и впрямь «разберутся». Кто, если не они?

Так, что мы знаем о ноябре 1941 года? Кроме Вязьмы, блокады Ленинграда и окружения Москвы? Ничего как-то на ум не приходило, будто мысли распугивал проклятый визг прямо за лобной костью. Пойдём от простого. Какие проблемы могут быть у отступавших войск? С грибком и «окопной стопой» понятно, всё, что помнил, я уже изложил и отправил. И уже неделю назад с эшелоном, что пришёл забирать в глубокий тыл раненых на излечение, пришли ящики с алюмокалиевыми квасцами. Значит, это уже работало. Что ещё?

Старые книги, читанные в юности, подсказали ответ. В тех, что читал в детстве, такого не было — там были героические красноармейцы и командиры, пионеры-герои, комсомольцы и комсомолки, сражавшиеся с фашистами. Их главными противниками были гитлеровцы, полицаи и голод. В других книгах, для старших, про другие войны, и противники были другими. Да и свой опыт тоже давал подсказки. Война — не всегда, далеко не всегда героические подвиги, марши, парады и знамёна. Но всегда — вши и дизентерия. А тут, кажется, ещё и холера была…

Докладные вышли развёрнутыми и подробными. В запале даже набросал вошь и чесоточного клеща. Здесь с ними боролись, прожаривая бельё и обмундирование, от чего оно быстрее изнашивалось, мазались керосином, от которого потом появлялся дерматит, или просто мылись с мылом. Помогало оно слабо, а вот чисто вымытые руки и лицо на морозе быстро покрывались кровавыми трещинами. В моём времени знали способы и получше.

Смесь серы с минеральными маслами, да даже с обычным подсолнечным, работала куда эффективнее. Мази, кремы или пасты наносились на швы белья, на запястья, лодыжки и волосистую часть головы. Масляная плёнка закупоривала дыхальца вредных насекомых почти на полсуток, а ещё помогала справляться с морозом, снижая риск появления фурункулов. Смывалось всё это раствором глины или золы с водой, экономя мыло, которого никогда не хватало.

Кишечные инфекции тут лечили, а вернее боролись с сильнейшим обезвоживанием, вызванным ими, вливая подкожно или внутривенно физраствор. Сделать это с соблюдением стерильности удавалось не всегда, и любой укол мог не спасти, а убить. Просто водой поить больных было без толку — она проходила сквозь организм, почти не всасываясь. А про натрий-глюкозный котранспорт в кишечнике известно стало гораздо позже. Но я-то помнил соотношение глюкозы, соли и воды, которое работало. На литр простой кипячёной воды — чайная ложка обычной соли и восемь чайных ложек сахару. Если дефицитный, как и многое другое здесь, сахар не доступен — мёд, крахмал, патока или тёртые сухари, которые амилаза расщепит до нужной глюкозы. Эффект похуже, чем с сахаром, но гораздо лучше, чем просто полоскать кишки водой, вымывая последние соли. Вспомнилось и правило выпаивания малыми порциями — по чайной ложке каждые двадцать минут. Такую дозировку мог принять организм, измученный изнуряющими рвотой и поносом. Да, это не аппарат остеосинтеза, конечно. Но даже эти простые для моего времени, но неизвестные здесь правила могли спасти тысячи, десятки тысяч жизней. Причём не только среди бойцов, но и среди мирного населения — дизентерия и вши не делили людей на штатских и военных, мёрли все одинаково. А теперь, выходит, получали шанс, даже два шанса. А уж если вспомнить, сколько народу сгорело от сыпного тифа в годы войны…