Товарищ военврач V (СИ), стр. 32

— Чарный, кратко, — выдохнул он, подойдя, мазнув по мне взглядом.

— Товарищ Зайцев принёс в госпиталь документы для Николина. Оставил в ординаторской. Они, как я понял, пропали, — поразил лаконичностью Коля.

— Кто на входах? — у кого спрашивал Дед, было непонятно, но ответить очень захотелось даже мне. Отозвался, правда, Серёга:

— Двойки Волкова и Кесаева. Никого лишних в госпитале нет, только свои.

— Не только. Закрыть периметр, — сухим голосом приказал товарищ майор государственной безопасности.

— Исполнено сразу, по сигналу, — тут же ответил её же старший лейтенант.

— Юрий Серафимович, что именно вы принесли? — взгляд Березина полоснул по аптекарю. Они были примерно одного телосложения, но сейчас Зайцев смотрелся как бы не втрое меньше. И не только потому, что сидел за столом.

— Пакет обёрточной бумаги, идентичный вчерашнему, — кашлянув, ответил аптекарь. Глядя на меня, будто в поисках поддержки. Я не отреагировал. Самому бы кто помог, хотя бы понять, что тут творилось.

— Кто вхож в ординаторскую? — покосился на потерявшего всю «санитарность» казака товарищ Дед.

— Врачи и средний медперсонал. Санитары только по вызову заходят, — отчитался Коля. Выглядевший почему-то скучающим. Видал я таких, со скучными глазами. Они муху на лету двумя пальцами ловят, не меняя выражения лица.

— То есть все? — без радости уточнил Березин.

— Да, — ответил вместо Коли Серёга. — Но сегодня, кроме Николина и Зайцева, входили Покровский дважды, Ильина четыре раза, по одному разу Гранин и Коркунов…

— Света, — выдохнул я, вспоминая нечаянное столкновение в дверях. Или чаянное?

— Где Костакова? — неприятным, вот прямо физически неприятным тоном спросил Дед.

— Да ну!.. — по тому, как рванул к дверям Мальцев, я понял, что дело пахло не просто керосином, и кинулся вслед за ним, даже не обратив внимания на березинский рык «Стоять!» за спиной.

Потому что вдруг с отчётливой холодной яростью тоже осознал, куда ещё, кроме ординаторской, имела доступ тощая военфельдшер.

Глава 16

Враг еще ближе

Мы с Серёгой летели на третий с такой скоростью, какой я от себя точно не ожидал. Но, как бывало, когда адреналина в крови становилось настолько много, тело обнаруживало в себе новые удивительные способности. И вчерашний, ну, позавчерашний студент Минского мединститута, послезавтрашний мёртвый тактический медик из БАРСы, теперь мчался вверх по ступенькам, ни на шаг не отставая от молодого дзержинца.

На этаж выскочили один за другим, одинаково уцепившись руками за косяк, разворачиваясь в сторону нужной палаты. У дверей которой стояли четверо, тут де взявшие нас на прицел. Слава Богу, хоть не пальнули.

— В сторону! — рявкнул Мальцев. Надо же, даже не запыхался, кажется.

Дверь оказалась заперта изнутри, но на скорости продвижения это почти не отразилось — после рывка за ручку в неё тут же влетело два сапога, уронив внутрь.

Там, на койке слева, сидел, целясь в нас из ТТ, напряжённый командарм Ершаков. У центральной койки стояла, согнувшись, Света, и я, кажется, видел, как тряслась её худая спина, как ходили ходуном щуплые ноги.

— Отошла от него! — заорал Мальцев.

Будь я Костаковой, я бы не отошёл, а отлетел. Возможно, сразу в окно, потому что тон сомнений не оставлял: он не стрелял в тощую исключительно из опасения попасть в замкомфронта. Но та, трясясь, стояла на том же самом месте. Не то парализованная ужасом, не то…

Я не додумал мысль. Как иногда бывало, тело опять опередило разум. Не на беду ли?

Сметённая моим толчком, Костакова отлетела, как тряпочная, на пустую кровать у правой стены. Там её тут же скрутили, грубо, быстро. Но я на неё не смотрел. Я видел иглу, торчавшую в трубке системы, и осколки шприца, выпавшего из рук военфельдшера. Или уже не пойми кого. Судя по поршню, шприц был обычный, на два кубика. Только вот чего и сколько она уже успела ему ввести⁈

Пузырёк. Знакомый, синего стекла, с чёрной наклейкой-меткой, на которой были череп и кости. Яд, привычная маркировка. Вот только какой именно⁈ Спокойно. Думаем. Чьи были все до единого синие пузырьки, виденные мной после областной больницы? Юрия Серафимовича. В областной-губернской я из осколков похожих сделал «синюю лампу» для маленького Чарного. А в «четырёхсотом» таких не было. Значит, и этот от него. Мог он оставить вместе с пакетом на столе пузырёк? Мог. Значит — что?

Значит — хана…

Будто подтверждая вывод, лежавший с перебинтованной почти наглухо головой завыл тонко и вскинул руки к вискам, даже ту, на которой был аппарат. Из прорези для подачи питания и воды показалась розовая пена.

Селективный α₁-адреномиметик, для местного применения, капельки для носа. Но введены внутривенно, в дозировке, превышающей смертельную. Два кубика? Ну, пусть будет два. А если там ещё и протаргол, коллоидное серебро, то можно сразу отправлять под деревце. Потому что ионы серебра закупорят капилляры сердца, лёгких и мозга, тотальное тромбообразование, ДВС-синдром — и я здесь ничего с этим не сделаю. И там, в невозможном будущем, не сделал бы.

Подхватив пузырёк, не обращая внимания на происходящее, капнул на палец. Прозрачная! Жидкость прозрачная! И запаха «металлического», пусть и еле уловимого, нет! Поднял руку и лизнул.

— Ты чего делаешь⁈ — заорал Мальцев.

— Не вопи. Белову и Коркунова, быстро. И Ильину. На секунды счёт, — оборвал его я.

На языке был лёгкий привкус горечи, почти не ощутимый. Не железисто-вяжущий, как у протаргола. Значит, продолжим так, будто его там и не было. В крови забинтованного два кубика фенилэфрина. Для сорок первого года — верная смерть. Но не в мою смену.

— Схомутали? Бросьте, держите этого, — крикнул я чекистам. Руки и ноги вывшего, брызгавшего, как загнанная лошадь, хлопьями розовой пены, генерала-лейтенанта оказались прижатыми к койке.

Так. Жгутуем. Судя по этой пене, пачкающей белый бинт, отёк лёгких в разгаре, значит, прошло уже больше двух минут с начала введения препарата. Если память не подводит — дальше всё безрадостно: аритмия, гипоксия миокарда, фибрилляция… ну да, об этом я уже думал.

Обе ноги и правую руку перетянул выше колен и локтя — возможно, удастся снизить давление в лёгочной артерии. С помощью пыхтевших и потевших ничуть не хуже пациента парней поднял его, набив под спину подушек и одеял, одно из которых сдёрнули с командарма. Вот уж не думал, что увижу в жизни что-то подобное: злые чекисты рвут одеяло на себя. С генерала-лейтенанта…

Нитроглицерин нашёлся в кармане. Две таблетки под язык. Ну, или куда-то, в прорезь бинта, на шпателе, ориентируясь на ощущения указательного пальца. Который вряд ли стоило класть в рот товарищу замкомфронта. Так, если вернулось моё, такое порицаемое Оксаной, чувство юмора, значит, не всё потеряно.

— Командуй! — Коля влетел во главе отряда из Славы, Кати и Серафимы. Но глаза на нормального были похожи только у него. О том, что в этой палате лежали какие-то важные раненые, знал весь «четырёхсотый». О том, кто именно — не весь.

— Кати баллон с кислородом! Спирт нужен. Папаверин и гексал. Фима — гепарин, десять тысяч.

— Его колотить начинает! — «порадовал» тот, кто держал ногу.

— Гексал струйно сразу! Но медленно! — рявкнул я. А сам привычно потянулся к столику, что подкатила бледная Катя, и подхватил прямо пальцами иглу. — Банку!

Белова моментально подставила под канюлю иголки градуированную ёмкость.

— Триста будет — скажи, — бросил я ей.

Два стакана крови слить с него, наверное, можно. Полтора точно. Объём снизится, давление подспадёт, и отёк.

— Брадикардия, пятьдесят! — откуда взялась Климова, я не заметил, но появилась она очень вовремя.

— Атропин, ноль-один, кубик подкожно!

Что-то ещё, что-то я забыл, что-то невозможное, но очень важное… Невозможное! В кармане халата же!

— Фима, этого два миллилитра внутримышечно! — флакончик, такой же синий, но без страшной круглой наклейки, оказался в руках Ильиной будто сам собой. Да, наш Тамбол не прямой антидот, но комплекс из антигистаминного, седативного и спазмолитического сейчас будет только в плюс. И гексалу поможет — вон, судороги уже почти проходят.