Товарищ военврач V (СИ), стр. 21

— Про школу в курсе? — начал он с неожиданного вопроса.

Вот и чего ему ответить? Что я написал целую докладную на пяти листах, о том, как по моему скромному мнению, которого опять никто не спрашивал, целесообразно было бы реорганизовать работу госпиталя? Поэтому ответил уклончиво:

— В общих чертах.

— Ну на́, ознакомься тогда и в частных, — Покровский достал из ящика папку и передал мне.

Ох, какие знакомые формулировки. Не говоря уже о бланке… Но если исключить «шапку» документа и подписи — тут процентов на восемьдесят она и была, та самая моя докладная. Не было только резюме, заключения, двадцати процентов, в которых предлагалось, как именно можно было использовать передовой опыт «четырёхсотого» в масштабе фронта. Для начала — одного фронта, Юго-Западного.

Зато были рисунки, схемы, графики и даже чертежи. Которые поражали пролетарским размахом и невозможной скоростью воплощения предписаний в реальность.

— Через два дня торжественное открытие. С тебя приветственное слово, — озадачил Николай Сергеевич. Хотя, скорее, ошарашил.

Послезавтра⁈ На следующий день после концерта, и через один после новоселья? Вот это темпы…

— А это всё уже готово? — сглотнув, кивнул я на план мини-академгородка, нарисованный мной же самим. Но перерисованный кем-то, у кого к этому было значительно больше таланта.

— В окно вон глянь, когда не лень, — пожал плечами он. — Пока не занавесили.

Когда мы ехали сюда, пока поднимался за Оксаной, пока на лавочке мёрзли, как-то не до того было, чтоб ворон считать, действительно. Вот и вышло, что поглядеть с высоты четвёртого этажа на улицу я сподобился только сейчас. И остолбенел.

Картинка ожила. За неполную неделю! Двухэтажное здание с большим крыльцом с резными или точёными столбиками колонн под двускатной крышей. Три ряда бараков, больше похожих на те, что в моём детстве звали «финскими», двухэтажных, каркасно-щитовых. У меня друг в таком жил, там тепло было даже в самые лютые зимы, а единственным минусом были кривые дощатые полы. Он рассказывал, как у них стиральная машинка в режиме отжима несколько раз из ванной в коридор выбегала.

Если смотреть от вокзала, от станции, то Лесная улица теперь была представлена не разномастными частными домиками-избушками, а, поочерёдно, сперва разросшимся прилично протезным цехом, который, наверное, тянул уже на целый комбинат, академгородком с двухэтажными домами — и нашим родным «четырёхсотым». То есть тем самым «треугольником Лаврентьева», какой я и держал в голове, выдумывая всё это: наука, образование, производство. Ну, в нашем случае — промышленное производство в цеху, наука и образование вместе в школе, и практика в госпитале. И почему-то мне казалось, что эта карта должна сыграть. Обязана. Куда б она делась, с чекистами-то на раздаче?

— Так чего, готов слова говорить приветственные? — спросил Покровский, дождавшись, пока я начну хотя бы моргать.

— Неа, — падая на стул, ответил я. Не вполне вежливо, наверное, но зато предельно искренне.

— Ты ещё скажи, что учебный план не подготовил! — он нахмурился. Но, кажется, в шутку. Господи, только бы в шутку!

— Кого? — ахнул я.

— План учебный. Чего читать будешь студентам? — чуть склонил на бок голову главный врач.

— Твою-у-у ж ма-а-ать… — вырвалось у меня. Да, к тому, что инициатива «догоняет» инициатора, готов я был. Не был к тому, что так быстро.

— Что делать думаешь? — как-то хитро сощурился он.

— Бежать, я так понимаю, не вариант? — выхлебав стакан воды, набулькав его без спросу из начальничьего графина, уточнил я.

— От кого? — с сомнением глянул на портрет товарища Сталина Покровский. — От партии?

— Ну да, — потирая загривок, хотелось, чтобы кровь побежала быстрее и, возможно, принесла в пустую, как колокол, голову хоть какое-то решение. Радовало, что голова хотя бы не гудела больше. Но, с другой стороны, раньше можно было бы сослаться на объективные причины — не читаю лекций, потому как не слышу ни пса. Рано сознался органам, ох и рано…

— А всё-таки? — продолжал пытать меня он.

— Мне нужна помощь и содействие старших товарищей, — потерев лицо, признал я. Пусть и не был уверен, что даже с ней, с этой помощью, что-то путное выйдет из этой идеи, реализовавшейся так стремительно. Но прослыть трепачом не хотелось совершенно.

— Тепло, — будто в детскую игру со мной играя, улыбнулся Николай Сергеевич. Продолжая наводить на какую-то мысль странного, но туповатого самородка от хирургии.

— Я должен сделать запрос товарищам на Энгельса, — уже более уверенно продолжил я, следя за его реакцией. — Подготовить список врачей, желательно с опытом преподавательской работы. И встретиться с ними.

— Молодец, — искренне похвалил Покровский, доставая из ящика стола лист бумаги. — Вот тут фамилии, специализации и опыт, кратко. Они подойдут завтра к началу обхода.

Я поднял на него глаза, которые в других обстоятельствах, пожалуй, вполне можно было бы назвать влюблёнными. Вот они, опыт и мастерство организаторов советского здравоохранения!

— Спасибо огромное, Николай Сергеевич! Я же ведь и представления не имею, как те лекции читать. Слушать худо-бедно умею, а читать-то и не пробовал никогда, — с жаром признался я.

— Не на чем, Ваня, не на чем, — он, кажется, смутился. — Одно дело делаем. И долг, как говорится, платежом красен?

— Какой долг? — удивился я. Не имея понятия, чего такого мог мне задолжать этот хороший человек, и когда?

— Ключи мне утром вручили. Вечером подводы с вещами нашими приедут. Соседями будем. Аля моя давно такой счастливой не выглядела! — пояснил он, потирая руки довольно.

В тёмной келье, о которой я надеялся забыть, как о неприятном, но неизбежном воспоминании, мы снова ночевали с Колей вдвоём. Он рассказал о том, что узнал от ребят, по поводу этой невероятной стройки. Оказалось, что техника и бригады работали круглые сутки. Два эшелона, что пришли с тыла, доставили каких-то не то инженерных, не то строительных специалистов, тракторы «Сталинец», экскаваторы, один из которых был аж какой-то многоковшовый, про который многие говорили с особым восхищением. Пригнали самосвалов, расставили прожектора, разожгли костры, будто наплевав на светомаскировку, хотя маскировочные сети на шестах всё равно растянули. И работа закипела. В том, что к делу приложили свои чистые руки товарищи с улицы Энгельса, сомневаться было глупо. Хотя, судя по размаху и темпам, там как бы не из самого Кремля команды шли.

Перед сном к нам заглянула тощая Костакова, принеся два стакана компоту. Чарный, простая душа, свой выдул тут же, поставив ей на поднос пустой. Я благодарно кивнул, не отрываясь от письма, но заметил, как дрогнула чуть её рука, ставя мой поближе. По компотной глади пошла еле заметная рябь, напомнившая мне про тот, «сногсшибательный», каким Света уже как-то потчевала меня прежде. И пить этот я не стал, пообещав, что сам принесу посуду в столовую позже. Поэтому и описание дозировок пенициллина и применимость его к разным случаям медицинской практики смог дописать до конца, и передать заклеенный пакет одному из Мальцевских, что сидели на лавке под нашей дверью. Трезво предположив, что моё уверенное использование сверхсекретного новейшего препарата и так выставило меня перед Березиным, как облупленного. Зачем вынуждать пожилого человека таскать меня по казематам и выпытывать нужные для Родины сведения, если их можно просто и честно отдать сразу, безвозмездно и без принуждения? Незачем.

Перед тем, как задуть керосинку, я посмотрел на Колю. Мой друг спал и улыбался во сне.

— Время позднее, товарищи, поэтому оперативно и только самое важно, — голос Митряшова звучал глуховато, выдавая усталость.

— Объект «Мурзилка» совершил четыре круга по стандартному маршруту. После дежурства посетил рабочую столовую «Ревтруда», выпив три кружки «Жигулёвского» пива…