Товарищ военврач V (СИ), стр. 18

Мы сидели под старым клёном, голым и чёрным, глядя на то, как ложились на Тамбов ранние сумерки поздней осени, и как затягивали с той, внутренней стороны о́кна госпиталя шторами светомаскировки. Молча, держась за руки. И нам было очень хорошо.

— Лида жива. Нашлась в областной. Меня к ней вызвали. Раньше не мог сообщить, только выпустили, — я старался говорить шёпотом, снова контролируя дыхание.

Пальцы Оксаны впились в мою ладонь с первого слова и не отпускали. По бледным щекам потекли слёзы. Второй ладонью она закрывала рот.

— Маленького тоже удалось спасти. Сын, — это, кажется, я произнёс вообще неслышно.

Она отшвырнула мою руку, дёрнувшись через резной подлокотник, хватая и прижимая обеими руками к себе. Я обнял её, осторожно, оберегая те участки на спине, которые сам же резал и шил. Сколько времени мы там просидели — не знаю, не считал. Считал, косясь на её шею, движения родного светло-русого локона, отмечая, как снижался постепенно пульс. Она у меня сильная, должна была пережить. И пережила. Но вдруг вздрогнула всем телом, пытаясь отстраниться. Я с тревогой пытался заглянуть в её глаза, в лицо, привычно выискивая симптомы, мимику боли, но не находя. Оксана крутила головой, стараясь посмотреть куда-то за спину, но кресло с высокой спинкой мешало. Подняв глаза, я увидел Колю, что шёл к нам от ворот. Санитарный казак был бледен до зелени, небрит, с красными глазами, но, кажется, трезв. Его привычно-хмурое лицо выглядело мёртвым. Точно так же, как в ту ночь в коридоре, у дверей соседней палаты. Наверное, он привычно деликатно покашлял, завидев нас вдвоём, от этого жена и дёрнулась.

Я посмотрел на Оксану. Её глаза наливались слезами, а на щеках полыхал румянец. Кивнул ей в сторону остановившегося в двух шагах Чарного. Она замотала головой, тыча пальцем мне в грудь.

«Скажи ему» — «Нет, ты сам скажи!».

— Она жива, Коль. Лида жива.

Окся вздрогнула, и слёзы покатились одна за другой, но не ядовито-горькие, бессильные, будто царапавшие глаза битым стеклом, а какие-то удивительно светлые. Наверное, опять громко сказал. Или это новость была такой?

Скорее всего, новость. Потому что Коля осел наземь, прямо на утоптанную площадку перед лавочкой. Видя такое раньше только в кино, я всегда внутренне возмущался — как же можно было так бездарно переигрывать? А теперь точно понимал, что это была не игра. Земля в прямом смысле ушла у него из-под ног. А смысл жизни, утраченный, казалось, безвозвратно несколько дней назад, вернулся — это было видно по глазам, в которых полыхали такие же, как у Окси, слёзы. Она толкнула меня сильнее.

— И сын живой. У тебя сын, Коля…

Он запрокинул голову рывком, стараясь удержать слёзы, которые не надо было удерживать. У меня самого по краям картинки изображение начало «смазываться», а горло перехватило.

— Спасибо, Вань. Спасибо тебе…

Это были первые слова, которые я услышал после второй контузии.

Глава 9

Сила приказа

Я поднялся и сделал шаг. Коля дёрнулся, но встать не смог. Ухватился за протянутую мной руку, поднялся с трудом, покачиваясь, как будто контуженным тут был не я, а он, причём вот только что. И буквально повис на мне. Тяжёлый оказался наш санитарный казак…

Постояв так, в тишине и в обнимку, некоторое время, я потянул его к лавочке, рядом с которой всхлипывала и утирала слёзы байковым рукавом Оксана. Чарный шёл, как деревянный, не отворачиваясь от меня, глядя мне даже не в глаза, а прямо в душу, кажется. Я усадил сперва его, потом сел рядом сам.

— Как он? — донёсся напряжённый голос справа, со стороны ворот.

— Нормально, — отозвался я. — Крепкий парень, справится.

— Да я не про него… А ты чего, слышишь меня, что ли⁈

Товарищ Дед возник перед нами, как чёрт из табакерки. За его плечом стоял Васин, глядя на меня с тревогой, отчего на душе сразу стало как-то неуютно.

— Слышу, рядом же сижу, — буркнул я, не подумав о том, что совсем недавно мне это ничуть не мешало быть глухим, как пень. — Что там? С ними что-то?

Коля едва не вскочил, но ноги снова подвели — одна уехала под лавку, вторая подломилась в колене.

— Нормально там всё с ними, штатно. Вамберские смотрят, всей семьёй, а лучше них никого нету ни вблизи, ни вдали, — как-то сварливо отозвался Березин, подходя и не садясь даже, а практически падая на лавочку. — Как давно слух вернулся?

— Минуты полторы как. Две максимум, — ответил я, бросив взгляд на часы.

— Вовремя как, ты погляди-ка, — непонятно пробурчал он себе под нос. — А почему приказа ослушался⁉

Я вытаращился на него так, будто он вдруг немецкий гимн затянул. Что это за претензии вместо «здравствуй, товарищ Николин, поздравляю с возвращением из списка инвалидов в число нормальных!»? Еле успел сжать пальцы Оксаны, да так, что она аж зубами щёлкнула, захлопнув рот. Вот уж у кого не заржавело бы отправить сейчас этого уставшего пожилого человека по ряду знакомых адресов…

— Какого именно? — уточнил я, придавая глазам привычную форму, а лицу — рабочее выражение.

— Не сообщать! — рявкнул тот.

— В том приказе не были указаны сроки его исполнения, — разозлился я. — Там ни подписи не было, ни даже слова «Приказ»!

— От ряда ведомств любая письменная рекомендация имеет силу приказа! Бессрочного, до особого распоряжения по отмене! — не унимался Березин.

А я пытался понять, с какого пса он со мной закусился? Позавчера мне показали записку, запрещавшую говорить о том, что Лида с сыном живы. Это было вполне логичным, если думать без эмоций, рационально. Новый, не апробированный препарат, условные дозировки, вполне вероятно, что тестовая партия. Они оба могли умереть, окажись советский пенициллин ядом вместо лекарства. Но два следующих дня показали, что у микробиологов, химиков и лаборантов всё получилось, что это точно был не яд. Я видел это по клинической картине, а потом и в результатах анализов, что принёс тот пожилой доктор, муж Татьяны Клавдиевны, Владимир Фёдорович. Оказалось, у них в областной была неплохая лаборатория, и общий анализ крови, пусть медленно и без ряда привычных мне значений, там сделали. Хотя, это по критериям конца двадцатого века она была неплохой, а на осень сорок первого — пожалуй, в числе лучших по Союзу. А я-то, дурак, ещё морду кривил, читая рукописные результаты, не думая о том, как именно их тут получали и считали… Тут вообще очень многое по-другому получали и считали, не так, как в моём времени. Внимательно, вручную, сверяясь с таблицами и книгами, а не спрашивая у китайских синих китов. И за достоверность всегда отвечал кто-то лично. «У каждой ошибки есть имя, фамилия и должность». Я раньше был уверен, что фраза эта принадлежала Сталину или Берии с Ежовым, но потом вычитал где-то, что автором её был нарком путей сообщений товарищ Каганович, и касалась она изначально аварий на транспорте. Здесь, сейчас, в сорок первом, иначе и быть не могло. В воюющей стране нарушения порядка и дисциплины были преступлением и наказывались по законам военного времени. Это было жёстко, но рационально. И люди, бравшие на себя ответственность, отвечали за каждое слово, каждое действие и бездействие, своё и своих подчинённых. Или поднадзорных, вроде меня. И только сейчас до меня дошло, какой бедой я обернулся для Андрея Ильича Березина, со своими привычками сперва делать, а потом думать.

— Виноват, товарищ майор госбезопасности, — вряд ли Оксана ожидала от меня именно этих слов. Её глаза аж на лоб полезли. Коля же в беседе и оценке ситуации участия не принимал. Его мало что беспокоило, и оценивать было пока нечем — слишком много новостей и эмоций сразу.

— Понял, что ли? — хмуро буркнул Дед, успокаиваясь, но с заметным трудом и усилием.

— Понял. Переоценил силы. Рано поверил в эффективность препарата, испытаний-то ещё нет, — кивнул я.

— Есть. Уже есть. И два из них ты сам и провёл, — вздохнув пару раз и потерев сухими ладонями лицо, отозвался он. — А вот о том, что результаты могли быть совсем другими, мог и обязан был подумать!