Товарищ военврач V (СИ), стр. 11

— Спасибо большое, Андрей Ильич!

Он опять едва не вздрогнул. Но кивнул, вроде как «и вам не хворать». А потом повернулся вместе с табуреткой к остальным «жильцам». Я не знал, о чём они говорили. Я смотрел на часы, на секундную стрелку, и думал о том, что до выхода в коридор, которого ждал не меньше, чем вся страна — выхода Леонова в открытый космос, оставалось совсем немного, каких-то пару часов. И их можно будет провести с пользой — думая о том, как же организовать учебный процесс в будущей хирургической школе. В том, что она со дня на день будет построена, сомнений как-то не возникало. Не давали ни мастера здешние, ни тем более чекисты ни единого повода усомниться в их невероятных результативности и оперативности. Название, кстати, я придумал уже давно, как раз в тот самый день, когда Березин озадачил шуткой, где я лично клялся товарищу Сталину обучить сотню хирургов своим «фокусам».

С этими мыслями я отвернулся к стенке, не забыв широко и заразительно зевнуть. И заворочался под одеялом, вроде как устраиваясь удобнее. А на самом деле — доставая записку. Рискованное, конечно, мероприятие — читать тайную личную корреспонденцию, не имея слуха, но имея за спиной старого чекиста и двух генералов. Но для дважды контуженного — в самый раз. Для влюблённого — тем более.

«У меня всё хорошо. Знаю про Лиду. За Колей присмотрю. Не волнуйся и выздоравливай скорее».

Почерк был округлый, почти детский. Листочек, размером чуть больше спичечного коробка, оторванный от тетрадного, пах ландышами. Я сжал его в кулаке и прижал к губам. Жива. Она жива и будет здорова. Господи, как же мало надо, оказывается, для счастья!

— Уснул, что ли? — поинтересовался Андрей Ильич, не поворачивая головы.

— Вроде, да. Зевал уж больно заразительно, — ответил командарм, смотревший на спину молодого хирурга поверх плеча старого чекиста.

— Ну и хорошо, пусть спит. Мастера и подождать могут. У них там всё отлажено, по-военному работает, как часы, — Дед покосился назад. Николин, кажется, спал.

— Хорошо работает? — с интересом уточнил Ершаков.

— Не то слово. Плотники ноги делают и болванки для рук. Ну, не то, чтоб прям для рук, но если по локоть оторвало, а потом вдруг появляется возможность ложку держать, нож, топор там или молоток… — задумчиво почесал подбородок Березин. Сегодня он был небрит.

— А стрелять? — насторожился командарм.

— Наверное, можно и так придумать. Да только надо ли? — поднял глаза на него чекист. За спиной которого зашевелился и загудел негромко замкомфронта.

— Поясни, Андрей Ильич, — жестко велел сероглазый.

— Родина ведёт кровопролитные бои, Филипп Афанасьевич. Красноармейцы на передовой показывают чудеса героизма, невозможные подвиги совершают. Противостоят фашистской военной машине, подчас имея превосходство не в материально-техническом обеспечении, а исключительно на морально-волевых… — товарищ Дед говорил медленно, тяжело, но уверенно, так, будто не раз и не два думал об этом.

Командарм слушал молча, хмуро.

— И вот Родина начинает пополнять ряды инвалидами. Боевыми, обстрелянными, опытными, но… — Березин поморщился, словно у него сердце закололо. — Но однорукими. Моё личное мнение такое: таких лучше занимать работой в тылу. Заводы, что сейчас эвакуируются за Урал, будут нуждаться в опытных и проверенных товарищах. Которые проливали свою кровь, борясь с врагом. Которые понимают важность службы, знают цену каждому патрону и снаряду, не говоря уж о танках и самолётах. И слова «порядок», «дисциплина» и «коммунистическая ответственность» для них — не пустой звук.

— Они ни для кого не пустой звук, — едва ли не прорычал Ершаков. И мычание из жёлто-белого шара позади Андрея Ильича звучало похоже.

— Ты, Филипп Афанасьевич, человек опытный, долго и трудно воевавший. Я тебя за советскую власть агитировать не хочу и не буду, — майор госбезопасности отвечал командарму твёрдо и по-прежнему уверенно. И с прежней болью в голосе. — И про работу, мою и нашего наркомата, говорить тоже не буду. Но так скажу: есть элементы, которые спят и видят, как бы навредить. Своей Родине, которая напрягает все силы в борьбе. И борьба с такой мразью в тылу ничуть не менее важна, чем на поле боя. Они, поля те, у нас с тобой разные. Правила ведения боевых действий на них тоже разные. А вот война одна. И Родина одна.

Брови сероглазого разошлись чуть от переносицы, разгладив две глубоких, будто рубленных, вертикальных складки между ними. Спорить с сотрудниками НКВД, в особенности начальниками, опытными, матёрыми, он не любил. А с Березиным их слишком давно и слишком многое связывало, причём именно такое, о чём сейчас говорил Андрей Ильич. Война опять была на всех одна. Как и Родина. С койки товарища Костенко донёсся глубокий и тяжёлый вздох. Воздух прошёл сквозь бинты с шипением.

— Андрей Ильич, срочное! — влетевший Мальцев не начал с положенного «Разрешите обратиться к товарищу майору», сразу вручив Деду листок. Который тот едва не вырвал из его пальцев, обернувшись резко, по-змеиному.

— Областная? Да как же пропустили-то⁈. так, поступила… оперирована… осложнения… — он проговаривал некоторые слова вслух, будто помогая себе самому понять то, что было написано в записке. Или поверить в это.

— Ваня! Лиду нашли! — гаркнул вдруг товарищ Дед, да так, что дёрнулись оба генерала.

Глава 6

То, чего не может быть

Николин, в отличие от старших товарищей и даже Мальцева, на крик не среагировал никак.

— Да чего блажить-то так, Андрей Ильич⁈ — возмущённо выдохнул командарм. — Он же глухой, как пень!

— Ну да, ну да, — не глядя на него, Березин уже обега́л койку Костенко. Склоняясь над спавшим подопечным, пряча в нагрудный карман второй листок, полученный от Мальцева, тот, который он не читал вслух, даже выборочно.

Резануло в боку. Я замычал и затряс головой. Что такое⁈ Город снова бомбят⁈ Но кроме чёртова гула в голове ничего нового не услышал. Значит, надо было смотреть. И я открыл глаза.

Прямо над собой увидел вытаращенные глаза Березина — это он тряс меня и что-то орал, быстро, громко. Я чувствовал капельки слюны, летевшие мне в лицо, и видел, что товарищ Дед выглядел уставшим куда сильнее обычного. Вон, даже небритый, кажется, первый раз за всё время, что я его знал. Но и ошарашенным настолько старый чекист был на моей памяти впервые. Я потряс головой, от чего в ней только загудело сильнее, и пальцем изобразил на ладони, будто пишу. Он хлопнул ресницами и закрыл рот. И ещё раз моргнул. Как по волшебству вернув лицу собранность, а блёклым глазам — стальной блеск. И протянул мне листок.

Буквы, сперва ровные, написанные твёрдой рукой врача, какие-то удивительно чёткие и даже по-старинному изящные, начали складывались в слова привычно. Но с каждым новым словом становилось всё хуже.

«Беременная… поступила в губернскую больницу 12/XI/1941… стремительные роды… осколочное ранение брюшной, повреждение матки, массивное кровотечение, угроза отслойки… касательное ранение тонкой кишки… ушитие матки… асфиксия плода… давление стабилизировано… плод жив».

Я прочитал ещё раз, заново, моргая всё реже. Листочек начал подрагивать в пальцах.

«Температура 38,7 на третьи сутки… симптом Щёткина… вздутие…». Внизу стояла подпись: Вамберский В. Ф. Эта фамилия с инициалами не говорили мне ничего. В отличие от грамотно, пусть и кратко описанной клинической картины послеоперационного перитонита или предперитонита. Хотя какой там к чёрту «пред»… А симптом Щёткина — это, наверное, привычный «Щёткин-Блюмберг», когда при нажатии на брюшную стенку и быстром отдёргивании руки врачом у больного усиливается и без того резкая боль в животе. Признак раздражения брюшины и, скорее всего, воспаления.

— Поехали, — сказал я, скидывая ноги на холодный пол.

У крыльца ждала машина с Саней Паньковым за рулём. Он, судя по губам, что-то говорил. Я молча кивнул и нырнул на заднее сидение, двигаясь быстро, подталкиваемый жёсткими, как доски, руками Березина. В сиденье нас вжало обоих одновременно и одинаково.