"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 719

Девиц на панели сегодня почти не было видно. И никаких сутенеров, разумеется, — те наверняка вовсю праздновали где-нибудь Новый год, охлаждая шампанское. У самой Фелиции сутенера никогда не было. Как и менеджера. Да и вообще, она ненавидела саму мысль о начальстве.

Единственным её хозяином был героин.

И его она тоже ненавидела. Разглядывая свое отражение в окне, она видела: высокие скулы, когда-то подчеркивавшие её красоту, теперь лишь выдавали её пугающую, макабрическую худобу.

В этом крылся горький парадокс: единственный талант, которым её наделила природа, — магнетизм, способность приковывать к себе взгляды и мужчин, и женщин, — соседствовал с инстинктивной тошнотой от того, что на неё смотрят. Даже после многих лет в проституции она категорически не терпела зажженного света и старалась не снимать с себя лишней одежды. Не потому, что ей было чего стыдиться или она робела, — господи, она ведь была редкой красавицей. Все дело было во взгляде. В чужом взгляде, который требовал воли, пытался подчинить тебя, стать твоим хозяином. Ведь это они платили. За билет в кино, за минет или за ночь в постели. Она, конечно, могла бы утверждать, что всё так и началось — с крошечных доз, помогавших унять эту тошноту, когда помреж кричал «Мотор!» и камера начинала работать. Потом дозы выросли, и героин требовался уже и тогда, когда камера молчала. И всё это продолжилось, когда её едва начавшаяся кинокарьера внезапно оборвалась, и ей, совсем ещё девчонке, пришлось оплачивать следующую дозу, играя новую роль — роль похотливой девки.

Фелиция снова посмотрела на часы. Десять минут девятого. Черт, какая же холодина. И ведь станет ещё холоднее. У Фелиции был новогодний зарок: завязать с героином. Слезть насухую. Она уже справлялась с этим раньше, но от одних воспоминаний её бросало в дрожь. Само это выражение намекало на страшный озноб во время ломки, когда кожа покрывается пупырышками, как у ощипанной индейки. Впрочем, хуже уже быть не могло — она и так промерзла до самых костей. Поэтому она дала себе обещание: сделать один последний укол перед полуночью, войти в новый год на высокой волне кайфа, а потом — всё, завязать навсегда.

Она увидела, как по улице с односторонним движением медленно ползет черный автомобиль — словно голодный постоялец отеля у шведского стола. Выбор тут сегодня был небогатый, если только у водителя не было совсем уж специфических пристрастий, но с такими Фелиция и сама предпочитала не связываться. Встав в самый конец шеренги, на нижнюю строчку этого «меню», она надеялась, что покупатель, добравшись до неё, успеет снизить планку ожиданий настолько, что она покажется ему вполне привлекательной. Плюс ко всему, тут он не рисковал попасть в объектив камер наблюдения — актуально для тех, кому было что терять.

Машина подъезжала ближе. Фелиция увидела, как водитель подался вперед, оценивающе глядя на неё. Она распахнула шубку из искусственного меха, выставив худощавое бедро, расправила грудь, втянула впалые щеки и пустила в ход свой главный козырь. Улыбку кинозвезды. Но машина проехала мимо. Обернувшись, Фелиция проводила её взглядом до перекрестка, где автомобиль повернул направо. По всей видимости, он собирался вернуться.

Она оказалась права.

Две минуты спустя она увидела, как тот же черный автомобиль снова едет по улице. Теперь чуть быстрее — верный знак того, что водитель закончил разведку и принял решение. Машина притормозила у тротуара перед Фелицией, боковое стекло плавно опустилось. Она наклонилась к окну. В салоне пахло чистотой. Она мимоходом проверила заднее сиденье — пусто.

Мужчина опустил солнцезащитный козырек, чтобы лицо оставалось в тени от высоких уличных фонарей.

— Привет, — сказал мужчина. — Сколько за секс?

— Тысяча двести.

В борделе неподалеку, который держали украинцы, просили две тысячи, но там, конечно, предоставляли комнату и постель.

— Садись.

— Только наличные.

— Идет, — сказал мужчина, дотянулся до двери и открыл её. Фелиция уже получала свою долю побоев от психов, которых это заводило, поэтому всегда присматривалась к повадкам клиентов. Склонные к насилию, как правило, быстро выдавали себя в подобных мелочах. Но не всегда. И само собой, по-настоящему опасными были те, кому удавалось это скрыть.

Они остановились на красный свет. На зеркале заднего вида покачивалась маленькая модель самолета.

— У меня тут есть место в пяти минутах езды, — сказал мужчина.

— Тысяча двести — это если в машине, — сказала Фелиция. — Если придется куда-то заходить, то полторы тысячи. И тысяча восемьсот, если не повезешь меня обратно.

— В бардачке лежат две тысячи, — сказал он.

Она открыла бардачок, достала четыре банкноты с портретом Сигрид Унсет [396] и сунула их в карман куртки. Искоса глянула на него. В чертах его лица, скрытых полутенью, угадывалось что-то смутно знакомое. Может, бывший постоянный клиент? Трудно сказать: героин действовал на память как ластик, стирая целые главы из жизни. Или она видела его по телевизору? Сама она уже много лет на вопрос: «Мы раньше не встречались?» отвечала коротко: «Не думаю», не распространяясь о том, что собеседники, скорее всего, помнят её молодой — по роли в «Проповеднике».

Радио было настроено на волну NRK Alltid Klassisk и играло так тихо, что музыка едва заглушала гул печки. Из-за резкого перепада температур кровь больно запульсировала в кончиках пальцев под обломанными ногтями. Ей до безумия хотелось сделать этот последний новогодний укол в вену и покончить с этим дерьмовым годом — и дай бог, чтобы таких лет в её жизни осталось немного.

После пяти минут молчания он припарковался перед вереницей строительных бытовок, зажатых между железнодорожными путями и Мидделалдерпарком. В бытовках было темно: стройка, судя по всему, закрылась на рождественские каникулы. Этот мужчина совсем не походил на типичного приезжего строителя-гастарбайтера — те немногие норвежские слова, что он произнес, прозвучали абсолютно без акцента, к тому же у него была своя машина и стильное серое шерстяное пальто.

Мужчина пошагал по утоптанному снегу к одной из бытовок, дернул дверь — та оказалась незапертой — и придержал её, пропуская Фелицию вперед.

Она помедлила на пороге, по привычке оценивая обстановку. Сама по себе строительная бытовка её не пугала — ей не раз приходилось обслуживать в таких местах одиноких мужчин из стран, где на покупной секс смотрят совсем иначе. С этим никогда не возникало проблем. Неправильным здесь был сам мужчина в дорогом пальто. Он сюда не вписывался. Мужчина протянул руку внутрь, щелкнул выключателем на стене, и тесная, похожая на камеру комнатушка вдруг осветилась, словно съемочная площадка.

Она узнала осветительные приборы — так называемые линзы Френеля. Две такие лампы на штативах освещали серые стены, двухъярусную кровать и стол перед кухонным уголком. На третьем штативе стояла небольшая камера, которая тоже показалась ей смутно знакомой.

— Снимать нельзя, — отрезала она.

— Я хочу просто смотреть, — ответил он. — Хочу видеть всё.

Фелиция тут же почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— Прости, парень, но в такие игры я не играю.

— О нет, играешь. Сколько?

Она пристально вгляделась в него. Голос тоже казался знакомым. Впрочем, подсознание не связывало ни этот голос, ни это лицо с чем-то угрожающим или насильственным. А после того как она отдала все до копейки за дозу на новогоднюю ночь, у неё не осталось ни гроша. Вообще ничего. Тошнота подкатила к самому горлу, и голос её прозвучал глухо и натянуто, когда она ответила:

— Ещё три тысячи сверху.

Сумма вырвалась автоматически — возможно, потому, что когда-то такова была дневная ставка актеров на съемках «Проповедника».

Мужчина достал бумажник, вытянул три купюры и протянул ей.

Она взяла деньги и перешагнула через порог.

Она заметила на столе предмет, похожий на сито.