"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 639
– Но я… – У меня по-прежнему ничего не укладывается в голове. – Я была уверена, что ты меня ненавидишь.
Он отшатывается от меня.
– А я думал, это ты ненавидишь меня! Слушай, вчера ты спросила о той поездке с классом в восьмом классе. Помню ли я, как попал в того парня едой и запачкал ему костюм. Я сказал, что забыл, но, по правде говоря, я помню, как он изо всех сил пытался не обращать на нас внимания, а мы все равно продолжали его доставать. Это моя баночка с йогуртом открылась, и весь йогурт вылился на него. Я помню, как ты поскользнулась и упала на бетон, когда пыталась увернуться от моего сэндвича, и в итоге порвала джинсы.
Его губы изгибаются в ностальгической улыбке. Не понимаю, к чему он клонит, но спросить его об этом не успеваю, потому что он добавляет:
– Я попытался тебе помочь, но ты воспользовалась тем, что я отвлекся, и запустила апельсином мне в голову. Волосы у тебя спутались, и ты все время убирала их от глаз, пока бежала. У тебя была футболка идеального оттенка зеленого, как тропическое море, а к концу нашей битвы на ней практически не осталось ни одного зеленого участка: все было залито горчицей и апельсиновым соком. Кусочек кожуры застрял у тебя в волосах, и когда я его вытащил, ты покраснела.
Он тянет за шнурки на капюшоне своей толстовки, завязывая их у меня под подбородком и в процессе подтягивая меня ближе к себе. Я не сопротивляюсь.
– Ты была такая классная и красивая, и я понял, что рядом с тобой я себе не принадлежу. Я помню тот день в мельчайших деталях. Но когда ты меня об этом спросила, я… в общем, я знал, что ты меня ненавидишь, и мне было слишком страшно признать, что я никогда не смог бы возненавидеть тебя в ответ. Но вчера в фургоне я пытался сказать тебе… еще с той ночи на развалинах я пытался тебе сказать, что я замечаю тебя. Я думаю о тебе. Постоянно.
Мне хочется натянуть его худи себе на голову, чтобы скрыть лицо: уверена, оно пылает ярче, чем в восьмом классе.
– Я всегда считала, ты пялишься на меня, потому что ненавидишь.
– Я знаю. Ты не особо-то понижала голос, когда в коридорах школы рассказывала Мэй, что я продумываю твое убийство. Но правда в том… – он склоняет голову набок, вспоминая, – что я, может, как раз в тот момент представлял себе, каково это было бы – поцеловать тебя прямо там, возле шкафчиков.
Я пытаюсь сглотнуть, но в горле у меня суше, чем в Сахаре.
– Но ты… но… но ты…
– Что, прости? – Он игриво выгибает бровь.
Он снова задерживает взгляд на моих губах, прежде чем заглянуть мне прямо в глаза. По какой-то причине его слова потоком вливаются в меня, они рвут и терзают мне душу сильнее, чем любые гадости, которые могли бы слететь с его языка. И я не могу решить – то ли заткнуть его, пока мое сердце не взорвется вместе со всей моей картиной мира, то ли просто позволить ему говорить, пока это меня не убьет.
– Так значит, – я опускаю глаза, – мы не враги?
Протянув руку, он нежно берет меня за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.
– Мы… не враги.
Мне следует стряхнуть его руку со своего подбородка и покончить с этим, но ореховые глаза гипнотизируют меня. Калеб внимательно смотрит на меня сверху вниз, и на губах его блуждает едва заметная улыбка. От него пахнет костром и серфингом – смесью соленых брызг и кокосового крема от загара. Я изо всех сил сжимаю губы, решительно не собираясь показывать ему, что у меня в животе порхают бабочки и по обеим сторонам шеи бегут мурашки от его прикосновения. Как бы мне ни хотелось подавить надежду, она вновь зашевелилась у меня в душе. Балансирует на краю моего сердца, как канатоходец, и я боюсь вновь рухнуть в эту пропасть.
– Тогда… кто мы друг другу?
Его улыбка меркнет, и он наклоняется ближе ко мне, пожирая меня глазами.
– Я знаю, кем бы мне хотелось, чтобы мы были, – говорит он, согревая дыханием мне шею. Он отводит от моего лица прядь слипшихся от пыли и грязи волос, и, когда он прижимает меня к себе, мое сердцебиение ускоряется.
Он перестает себя сдерживать и аккуратно просовывает травмированную руку мне под поясницу. У меня кружится голова. Может, дело в кровопотере, а может, я так пытаюсь контролировать свое дыхание, когда он ко мне прикасается. Продолжая притягивать меня к себе, Калеб запускает другую руку мне в волосы и наклоняется ко мне. Глаза у меня закрываются, дыхание становится поверхностным и неровным, сливаясь с его дыханием.
Когда он касается моих губ своими, я забываю, как дышать. Все страхи и волнения, которые испытывала из-за него и из-за непонимания, как действовать дальше, быстро уступают место ощущению, что я без него не могу. Поерзав, он прижимает меня к себе всем телом и целует так, словно я его единственный шанс выжить.
Потом до нас доносится какой-то глухой стук, и мы отстраняемся друг от друга.
Глава 22
Сердце стучит в такт громоподобному звуку. Перед моим мысленным взором встает лишь колышущийся черный капюшон.
Но этот образ тает, и звук становится отчетливо слышен. Кто-то стучит в дверь тренажерного зала.
– Калеб? – доносится до меня приглушенный голос, пронизанный мягкостью, несмотря на повышенный тон. Я сразу узнаю его по детским воспоминаниям.
– Это твоя мама, – шепчу я.
Но тут раздается еще один крик:
– Иден? Ты там?
– И твоя, – говорит Калеб, в замешательстве хмуря брови.
– Похоже, дверь все-таки заперлась, – констатирую я, поднимаясь с пола. – И мы спасены. – Я протягиваю руку, чтобы помочь Калебу встать. Он берет ее, но только лишь для того, чтобы притянуть меня к себе и быстро поцеловать еще раз.
У меня внутри все тает, но я пихаю его кулаком в живот за то, что провел меня, и ору, спешно направляясь к двери:
– Иду!
– Иден. – Глаза мамы в ужасе округляются, когда я предстаю перед ней, окровавленная и помятая.
– Я в порядке, мама. Это просто порез. Честно.
Сесилия Дурхэм проталкивается мимо нас к Калебу.
– О боже… Что с тобой произошло? – Она протягивает руку к синяку у него на челюсти, но отдергивает ее, сцепляя ладони. – Кто это сделал?
Ответ на ее вопрос вертится у меня на языке, застревая в горле и почти перекрывая кислород.
– Мы не знаем, – отвечает Калеб. – У него лицо было скрыто. Но мы думаем, это тот же парень, который убил Диего.
– И Генри, – добавляю я.
– Вы в службу спасения звонили? – спрашивает мама.
– У нас ни у кого нет телефона, – признаюсь я. – Мой разбился, когда тот урод на меня напал.
Мама быстро достает свой телефон и отходит в сторону, чтобы позвонить.
– Палец сломан, – говорит Сесилия своему сыну. Она ненадолго исчезает в глубине коридора и возвращается с эластичным бинтом, тут же надежно приматывая им руку Калеба к его телу. – Идея со льдом была хорошая. Тебе нужна скорая? – Лишь когда она встает прямо передо мной, до меня доходит, что она обращается ко мне. – Иден, – продолжает она, наклоняясь, чтобы осмотреть порез на моей шее, – возможно, тебе потребуется наложить шов. Твоей маме вызвать скорую?
Я моргаю.
– А. Нет, думаю… ну… мама может меня отвезти.
– Меня сюда подвезли, – шепчет мама, не отнимая от уха телефон.
– Тогда поедем на моей машине, – не терпящим возражений тоном говорит Сесилия.
Мама просит полицейских подъехать в больницу, и мы вчетвером направляемся на парковку.
– Как вы нас нашли? – спрашиваю у мамы, которая поддерживает меня под руку, хотя знает, что я в состоянии идти сама.
– Когда ты так и не появилась у меня в ларьке, я поспрашивала у людей, не видел ли кто-то тебя, и Эми Парк сказала, что заметила, как вы с Калебом вошли в школу. Я позвонила Сесилии, чтобы узнать, в курсе ли она, что происходит. Но она, похоже, весь день безуспешно пыталась дозвониться Калебу.
Мне трудно представить мою маму звонящей Сесилии, даже от отчаяния. Изначально мама не входила в узкий круг друзей из «Фэйрпорт Хай», но, когда она переехала сюда и стала встречаться с моим отцом, ее приняли в компанию в качестве почетного члена. В большинстве моих детских воспоминаний о маме присутствует Сесилия – Сиси, как ее называли в компании. Они с мамой были лучшими подругами, пока все не закрутилось.