"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 492
То и дело на парус налетали порывы ветра, так что нос яхты начинал с легким шипением резать воду, а от форштевня разбегались белые барашки волн.
Фиона сидела ближе к носу; на ней была ярко-желтая ветровка, толстый свитер джернсейской шерсти и шарф Гарри, но все же ее познабливало. Ей нравилась безлюдная поверхность озера, потому что она позволяла ей сидеть спокойно, не надо было то и дело тянуть или вытравливать шкоты или подбирать парус, что так нравилось Гарри. Точнее, он любил смотреть на нее в эти минуты. Казалось, он никогда не чувствует холода, когда ходит под парусом. Надевая цивильный костюм, он становился совсем иным человеком, нежели на воде. Короткий красный анорак и джинсы молодили его: он выглядел отважным авантюристом, летающим над пустынями и тундрами и томящимся за письменным столом.
Она часто виделась с ним в тот год, что Гарри провел в «Шарите». Он давал ей возможность отвлекаться от горестных мыслей, когда ей хотелось, чтобы кто-то любил ее и оберегал. Теперь он снова работал в Лондоне, и она видела его, только когда он позволял себе проводить с ней весь уик-энд, что случалось примерно раз в шесть недель. Порой он договаривался, что возьмет эту яхту у приятеля, с которым познакомился в больнице; она готовила сандвичи и термос с кофе, и они проводили весь день на озере. Эти поездки, должно быть, доставляли ему немало хлопот и недешево обходились, но он никогда не сетовал на это. Порой ей приходила в голову мысль, что его визиты были частью его обязанностей по наблюдению за ней, но она не была в этом уверена.
К тому же он никогда не предлагал ей невозможного: мол, она должна оказаться в Лондоне, чтобы увидеться с ним. Он знал ее положение, то есть знал в той мере, в какой она сочла необходимым ему рассказать. Как-то вечером у нее дома, после изрядного количества выпитого вина, у него вырвалось:
— Я был послан. — Но он тут же сам дал толкование этой фразы как некое метафизическое откровение относительно того, что, мол, они созданы друг для друга и он послан ей судьбой. И она не стала спорить. У нее не было поводов для беспокойства, кроме воспоминаний и предположений о том, что стояло за их первой встречей. Может, это к лучшему, что их роман развивался на некотором отдалении друг от друга: оба они знали о мыслях и чувствах друг друга, и никто из них не был искренен до конца.
— Ты счастлива? — неожиданно спросил он.
Она кивнула. Это не было ложью: в конце концов, все относительно. Она была счастлива в той мере, в которой в этих обстоятельствах могла себе позволить. Гарри полулежал на палубе, подтянув под себя колени, — голова повернута, руки раскинуты, локоть на колене, пальцы касаются рукоятки румпеля — его поза напоминала фигуру Адама на потолке Сикстинской капеллы.
— Очень счастлива, — повторила она. Он кивнул, и она передвинулась, чтобы оказаться поближе к нему.
— Почему так не может быть всегда? — спросил он с той откровенностью, с которой только дети позволяют себе задавать простые и наивные вопросы. Она никогда не могла понять его, как никогда не могла до конца понять Бернарда. Она никогда не могла усвоить, каким образом мужской ум может быть в одно и то же время и взрослым, и столь же самозабвенно детским. — Ты когда-нибудь была в дельте Дуная? Там огромный естественный заповедник. Суда — настоящие плавучие гостиницы — спускаются по Дунаю прямо в Черное море. Мы могли бы там отлично провести отпуск. Ты бы хотела?
— Дай подумать.
— Я в курсе всех подробностей. Один из наших кардиологов ездил туда со своей женой: они прекрасно провели время.
Она не слушала его. Все время она не могла отделаться от воспоминаний о недавней краткой встрече с Бернардом. Они встретились на какой-то ферме в Чехословакии, и Бернард уговаривал ее вернуться к нему. Фионе следовало бы только радоваться возможности увидеть его, но это лишь повергло ее в растерянность и печаль. Заново пробудились все ее опасения о трудностях воссоединения с семьей. Изменился Бернард, изменилась она, и, вне всяких сомнений, разительно изменились дети. Как она снова сможет оказаться рядом с ним?
— Прости, Гарри, — сказала она.
— За что?
— Я не подхожу тебе. И я это знаю.
— Ты просто устала: ты слишком много работаешь.
— Да. — Ее в самом деле стали беспокоить провалы в памяти. Порой она не могла вспомнить, чем занималась вчера. Как ни странно, отдаленное прошлое представало перед ней не в столь размытой форме: она прекрасно помнила все те прекрасные дни с Бернардом, когда дети были маленькими, а они были вместе очень счастливы.
— Почему бы тебе не выйти за меня замуж? — без предисловий спросил он.
— Гарри, прошу тебя…
— Как постоянная жительница ГДР, ты можешь получить развод с минимумом формальностей.
— Откуда ты знаешь?
— Я интересовался.
— Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал. — Если он переговорил с юристом, это могло привлечь к ней нежелательное внимание.
— Фиона, дорогая. Твой муж счастлив с другой женщиной.
— Откуда ты знаешь?
— Как-то вечером я наткнулся на них. Чуть не налетел на них в сутолоке вокзала Ватерлоо. Они садились на поезд в Эпсом.
— И ты узнал их?
— Конечно. Ты как-то показывала мне его фотографию. Рядом с ним была светловолосая и очень высокая женщина.
— Да, это она. — Слова Гарри поразили ее как ножом в сердце. Она все знала, конечно, но тем больнее было услышать это от Гарри.
— Ты знала ее? — спросил он.
— Видела, — сказала Фиона. — Она хорошенькая.
— Я не хотел бы причинять тебе боль, но нам стоило бы наконец поговорить на эту тему. С нашей стороны просто безумие позволять событиям развиваться таким образом.
— Давай посмотрим, к чему они приведут.
— Ты повторяешь это с первой нашей встречи. Ты хоть помнишь, как давно она была?
— Да. Нет… в общем, давно.
— Жизнь без тебя — для меня сущий ад, но я вижу, что отдельное существование тебя вполне устраивает, — укорил он ее, надеясь услышать возражение, но она только пожала плечами. — У нас не так много времени, Фиона.
Она поцеловала его в щеку.
— Гарри. Нам и так хорошо. И времени у нас более чем достаточно. — Эти разговоры они уже не раз вели и раньше.
— Нет, если мы хотим создать семью. Времени мало.
— А ты этого хочешь?
— Ты знаешь, что да. И чтобы у нас были дети. Это все, что я хочу.
— И ты приедешь и будешь тут жить? — Теперь она его проверяла.
— Я уже жил здесь.
— Но совсем другое дело жить тут постоянно, — сказала она.
— Неужто я слышу столь странную ноту в марксистской гармонии?
— Я говорю лишь о фактах.
— Тебе не стоит так ощетиниваться, дорогая.
— Ты как-то говорил, что был марксистом, — напомнила она ему. Это было не очень благородно — напоминать ему о случайной оговорке.
— Да. Я говорил, что был марксистом. И я в самом деле был марксистом — давным-давно. — Парус начал дребезжать.
— Но не потом?
Прежде чем повернуть голову и ответить, он подтянул шкот. Гарри был хорошим моряком, быстрым и точным в движениях; он мастерски управлял яхтой, как, впрочем, делал и все остальное.
— Я задавал себе вопросы, — сказал он.
— Ну и?
— Вот и все. Стоит начать задавать вопросы, и марксизм перестает быть символом веры.
— Какие бы ни были ответы? Это правда?
— Да. О чем бы ты ни спрашивал, один вопрос порождает другой. И следуют тысячи вопросов. Такого напора ничто не может выдержать.
— Ничто? Даже любовь?
— Не надо смеяться надо мной. — Уже был виден берег: сплошной лес, поблизости — ни следа человека. — Внимание! — сказал Гарри ровным голосом, как всегда, когда командовал маневрами яхты.
Осторожно переступая по палубе, она прошла на самый нос и аккуратно спустила стаксель, наблюдая, чтобы он не свалился за борт. Гик прошел над палубой, когда яхта легла на другой галс, и инстинктивно она втянула голову в плечи, чтобы избежать столкновения с ним. Прежде чем вернуться на свое место, она собрала парус.