"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 472

— Случается, — сказала Фиона. — Вы так и не рассказали о вашей методике.

— Карл Юнг как-то сказал: «Покажите мне здорового человека, и я его вам вылечу». Я много думал над этими его словами. Методика? Что я могу вам сказать? — Он с вежливым интересом посмотрел на нее. — Методы лечения тяжелых пациентов разительно изменились с течением лет. Первым и неизменным остался старомодный метод психоаналитических сеансов, в ходе которых пациента побуждают обращаться к глубинам его мышления. Как установил Фрейд, это довольно длительный процесс. Затем на сцену вышли нейрохирурги, которые сверлили дырки в черепе, разрушая своими инструментами мозговую ткань и нервные волокна. — Он подождал, чтобы до нее дошел весь ужас такого подхода. — Затем настали времена, когда стало казаться, что если пропустить через мозг электроток, то это повлечет за собой улучшение состояния. Электрошок стал восприниматься как панацея, которую все ждали. Но он не дал ответов, на которые мы надеялись. Своей очереди дождались химики, и пациенты стали получать массированные дозы декседрина вслед за секоналом и прочие новые лекарства, которые старались выбросить на рынок западногерманские химические концерны. Теперь же, как я предполагаю, многие специалисты начинают подозревать, что при всей своей противоречивости Фрейд высказывал и некоторые здравые идеи. Но психоанализ, при котором пациент покоится на мягком диване, — это очень длительный процесс, и у нас никогда не будет достаточно психоаналитиков, чтобы лечить психические заболевания столь сложным путем.

— И на чем же вы остановились?

— В смысле лечения? Я считаюсь тут старшим консультантом, но мои сотрудники обладают большой свободой выбора в том, что, как они считают, наиболее подойдет их пациентам. Большей частью у нас маниакально-депрессивные психозы и шизофреники; часть из них кататоники, требующие постоянного квалифицированного наблюдения. Может, в этом и кроется смысл наших задач — пациенты, которые становятся отбросами общества, страдают широким спектром заболеваний. За спиной у меня немало лет практики, и я стараюсь не отбрасывать любую методику лечения, если лечащий врач, внимательно изучивший пациента, считает, что она пойдет ему на пользу.

— То есть вы ничего не запрещаете?

— Это мое убеждение.

— Включая и лоботомию?

— Пациента, который не может существовать в обществе из-за свойственных ему вспышек неконтролируемой ярости, порой удается возвращать к относительно нормальной жизни. — Он встал. — Разрешите показать вам палаты.

В клинике стояла тишина, но не абсолютная. Большинство пациентов были в кроватях, погруженные в глубокий сон, который порекомендовали медики. В одной небольшой палате царил полумрак. В ней спало шесть человек; им предстояло пробыть в таком состоянии не меньше недели. Такова, объяснил доктор Вечорек, предварительная часть лечения, которая применяется ко всем вновь прибывшим. Кроме дезинфектантов, в палате стоял тяжелый неприятный запах, свойственный закрытому помещению, в котором собралось несколько человек. Подойдя к окну, он немного отодвинул штору, чтобы она смогла разглядеть спящих. Она увидела, что снег на улице пошел еще сильнее, облепляя ветки деревьев, проезжающие машины оставляли за собой черные следы на мостовой. Доктор Вечорек поправил сбившуюся простыню на одной из кроватей.

Комната вся от пола до потолка сплошь была белой, и было что-то безжалостное в том, как смотрелись серые грубые одеяла на фоне этой совершенной белизны. Она вглядывалась в пепельно-серые лица, на которых не отражалось никаких эмоций. Фиона ощутила чувство вины, которое всегда овладевает здоровыми людьми в присутствии больных. Вечорек опустил штору, и в комнате снова воцарился мрак. Словно в ответ на сгустившуюся темноту, один из пациентов что-то сдавленно пробормотал, и снова наступила тишина.

Внизу размещался большой «зал для свиданий», где на металлических стульях с одеялами на коленях сидели с полдюжины пациентов. На головах двоих — оба мужчины средних лет — были натянуты вязаные шерстяные шапочки. Нигде не было видно ни следа газет или книг, а обитатели комнаты или дремали, или бессмысленно смотрели куда-то в пространство. На экране телевизора в углу показывали мультипликационный фильм, в котором нахальная мышка дразнила кота, но звук был приглушен, и никто не смотрел на экран.

— Здесь есть один пациент, с которым вы должны были бы встретиться, — сказал Вечорек. — Франц; это наш старейший клиент. Когда его доставили к нам в 1978 году, память у него практически отсутствовала, но мы горды тем, что нам удалось добиться хоть какого-то прогресса. — Он провел ее в пустое помещение с большой квадратной раковиной, предназначенной для мытья подкладных суден. Там в кресле-коляске сидел человек. Его невероятная грузность объяснялась тем, что все эти годы он почти не двигался. Кожа отливала желтизной, а губы были плотно сжаты, словно он сдерживал готовый вырваться крик. — Поехали, Франц. Как насчет чашечки кофе?

Мужчина в кресле-коляске ничего не ответил и даже не пошевелился, только скосил глаза, как бы пытаясь увидеть лицо доктора, не поворачивая головы.

— Я привел сюда даму, Франц, которая хочет посмотреть на тебя. Давно уже у тебя не было посетителей, а? — Обращаясь к Фионе, доктор Вечорек сказал: — У пациентов такого рода состояние может меняться день ото дня.

— Здравствуйте, Франц, — сказала Фиона, которая не могла понять, что ей надо делать и говорить.

— Поздоровайся же, Франц, — сказал доктор Вечорек и добавил: — Он все слышит, но, наверное, сегодня ему не хочется говорить с нами. — Взяв кресло-коляску, он покатил его к лифту, осторожно вдвинул в кабину.

Затем Вечорек покатил Франца по коридору, продолжая болтать с ним и, казалось бы, не обращая никакого внимания на то, что Франц ему не отвечает. Фиона следовала за ними. Когда кресло вкатили в небольшое помещение с надписью на дверях «Процедурная № 2», его установили так, что доктор и Фиона могли сидеть лицом к пациенту. Хотя тот по-прежнему не поворачивал головы, видно быть, что Франц, оказавшись в процедурной, заволновался. Он не спускал глаз с маленького эмалированного ящичка в углу. Шкала на его поверхности была калибрована в вольтах, здесь же был таймер и провода, которые оканчивались чем-то напоминающим наушники. Франц, посмотрев на аппарат, перевел взгляд на доктора Вечорека, а потом снова уставился на машину.

— Ему не нравятся процедуры электрошока, — объяснил доктор. — Как, впрочем, и всем. — Протянув руку, он, успокаивая, погладил Франца по голове. — Все в порядке, Франц. Сегодня не будет никакого лечения, старина. Кофе, только кофе.

Словно ожидая этих слов, в процедурную вошла женщина в синем халатике, с подносом с чашками, сахарницей и кофейником. Фарфор был толстым и грубым: того сорта, что не бьется при падении.

— Я бы хотела, с вашего позволения, изменить свою точку зрения, — сказала Фиона, когда доктор стал наливать ей кофе.

— Отлично. Наша специальность тут — как раз помогать людям менять свои точки зрения. Не так ли, Франц? — хмыкнул доктор Вечорек.

Перекатив зрачки, Франц уставился на Фиону. Казалось, он слышит и понимает все, о чем идет речь. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, почему оно подсознательно кажется ей таким знакомым, но наконец поняла, что ошибается.

— Бедняга Франц Блум был молодым и трудолюбивым третьим секретарем атташе в Лондоне. И однажды он как-то сразу и полностью сломался. Сказались, как я предполагаю, долгое пребывание без семьи в чужой стране и отсутствие привычки. Кое-кому неимоверно трудно адаптироваться к таким условиям. Как только выяснилось, что он заболел, посольство тут же отослало его в Москву. Для него делалось все, что возможно, и порой казалось, что он идет на поправку, но со временем становилось ясно, что его состояние все ухудшается и ухудшается. Печальная история. Определенным образом она постоянно напоминает нам об ограниченности наших познаний.

Фиона не сводила глаз с Блума, когда он, вытянув обе руки, с предельной осторожностью взял свою чашку с кофе.