"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 410
Очутившись на Пикадилли, я взглянул на часы. Времени у меня было более чем достаточно, чтобы забрать портфель из офиса, на машине добраться до Эбури-стрит, подхватить Вернера, приехавшего в Лондон за покупками, и успеть на самолет, который доставит меня на Берлин-Тегел. Так что я направился к «Фортнуму» в надежде выпить чашечку кофе. Просто мне нужно было какое-то время, чтобы прийти в себя. Мне было нужно время все обдумать.
Над верхушками деревьев Грин-парка висела низкая пелена темных облаков, и порывы дождя то и дело превращались в густой ливень, сопровождаемый сильным ветром. Туристы с мрачной решимостью пробирались сквозь потоки воды. На обращенной к парку стороне улицы художники, которые выставляли тут свои работы, торопливо закрывали их полиэтиленовой пленкой и бегом спешили к отелю «Ритц», спасаясь от дождя в его колоннаде. Подойдя к станции подземки в Грин-парке, я увидел, как в ее зев ныряли женские зонтики и над толпой плыли широкополые фетровые мужские шляпы. Доносился отдаленный гул. Было холодно и сыро, день выдался просто ужасный, это случается в зимнем Лондоне.
Но для кого-то прогулка под дождем представляла собой своеобразное удовольствие, ибо давала то уединение на ходу, которого при хорошей погоде невозможно добиться. Прохожие, склоня головы, торопливо пробегали по лужам, не испытывая ничего, кроме желания оказаться в более комфортной обстановке. Припоминая свой разговор с генеральным директором, я прикидывал, правильно ли его вел. Было что-то странное в манере поведения старика. Не то чтобы мне не удалось его убедить: никогда раньше я не видел его столь встревоженным. И не то чтобы он не был готов меня выслушать: он оценивал и взвешивал каждое мое слово. И все же что-то…
Я миновал вход в «Фортнум» и через продуктовый отдел прошел в кафе, расположенное в глубине заведения. Оно было заполнено дамами с синеватыми волосами и с сумочками из крокодиловой кожи, теми, кого дома неизменно ожидают маленькие белые собачки. Может, время для посещения оказалось не самым лучшим. Присев у стойки, я заказал чашку кофе и датское пирожное. Оно было нежным и вкусным. Какое-то время я провел в размышлениях. Покончив с кофе, заказал еще чашку. И только сейчас понял, что мне показалось странным в беседе с генеральным директором. Какими бы оскорбительными для него ни были моя история и мои теории, он не проявил ни гнева, ни возмущения, он даже не был удивлен.
Я, очевидно, потерял всякое представление о времени, так как, взглянув на часы, понял, что расписание меня крепко поджимает. Но, ускорив шаг, я появился на Эбури-стрит с опозданием всего лишь на несколько минут. Вернер — с его подчеркнутой пунктуальностью, в чем он был немцем до мозга костей, — уже ждал меня на тротуаре: багаж упакован, счет оплачен, черный плащ-дождевик застегнут до горла и зонтик раскрыт. У его ног стояла большая картонная коробка с надписью «Фарфор, очень хрупко».
— Прости, Вернер, — извинился я за опоздание. — Все заняло несколько больше времени, чем предполагалось.
— Времени хватает, — сказал Вернер. Водитель открыл дверцу машины и осторожно водрузил на пол салона картонку с фарфором. Выглядела она чертовски увесистой. Вернер никак не объяснил появление столь тяжелого и неуклюжего места в своем багаже. Сложив зонтик, он бросил его на переднее сиденье рядом с водителем, после чего снял широкополую шляпу, дабы убедиться, что билеты, как и полагается, засунуты за внутреннюю ленту. Он был единственным известным мне человеком, который хранил там билеты и прочие бумажки.
Машина доставила нас на вокзал Виктория, к одному из прямых рейсов в аэропорт Гатуик. Носильщик водрузил картонку с фарфором на тележку, Вернер кудахтал вокруг него, умоляя, чтобы ничего не разбилось. Поезд отходил почти пустым. Мы без труда нашли себе удобное место. На Вернере был новый пиджак из светло-серого мохера, и выглядел он теперь куда более элегантным, чем тот мрачный тип, который мне так хорошо знаком. Он расположил свой зонтик, чтобы вода стекала на пол, аккуратно повесил на плечики плащ, положил шляпу и атташе-кейс на полку. В любом душевном состоянии стараниями неутомимой Зены он был приучен к неуклонному соблюдению порядка.
— Чашки, блюдца и все такое, — сказал Вернер, осторожно тыча картонку носком своей блестящей туфли.
— Ясно, — сказал я, ибо ничего больше не мог придумать.
Когда поезд тронулся с места, он сказал:
— Насколько я могу предположить, в Берлине ты собираешься повидать Коби?
— Ланге Коби? Может быть. — Коби жил в запущенной квартирке рядом с Потсдамерплац и давал советы заглядывавшим к нему иностранным журналистам и писателям, которые писали о «настоящем Берлине». Посещал я его без особого удовольствия.
— Если этот Дронт работал на него, Коби сможет тебе кое-что рассказать.
Я не рассказывал Вернеру ни о том, что видел Приттимена, ни о схватке с Дронтом. Я никому обо все этом не обмолвился ни словом.
— Возможно. Но все это было давным-давно, Вернер. И Дронт служил всего лишь маленьким и противным пятым колесом. Сомневаюсь, что Ланге могло быть известно о Брете, деньгах и таком прочем, что на самом деле имеет значение.
— Ланге обычно в курсе всех скандальных происшествий, — без особого восхищения напомнил Вернер.
Склонившись к нему, я сказал:
— Старик теперь знает все… ну, почти все, — уточнил я. — И отныне это проблемы ГД, Вернер. Его, а не мои проблемы.
Взглянув на меня, Вернер кивнул, словно сам об этом думал.
— Означает ли это, что теперь ты бросишь заниматься делами Брета?
— Не исключено, — признал я.
— Да ты живьем себя загрызешь, Бернард.
— Если бы только я знал, какова роль Фионы во всей этой головоломке…
— Фионы?
— Она тоже имела доступ к деньгам, Вернер. Помнится, я видел банковские бумаги в том письменном столе, где она держала все счета по дому и деньги для миссис Диас, нашей уборщицы.
— Ты хочешь сказать, видел до бегства Фионы?
— Да, несколько лет назад. Я искал ключи от машины… Шнейдер, фон Шильд и Вебер… Я откуда-то знал эти чертовы имена, и только прошлой ночью вспомнил, откуда именно.
— Чего ради Фионе было держать при себе отчеты берлинского банка?
— В то время я подумал, что это какие-то бумаги из конторы… может, фальшивые. Вернер, на этих листах были кучи нулей. Миллионы и миллионы дойчмарок. Теперь-то я понимаю, все было реальностью, и деньги были ее. Или, во всяком случае, в ее распоряжении.
— Деньги Фионы? На секретном счете?
— Банк высылает отчеты своим клиентам, Вернер. От этого не отвертеться.
— Уже поздно, — сказал Вернер. — Она исчезла.
— Я выдал старику все, что знал, — повторил я, словно напоминая самому себе про свой поступок. — Отныне и навсегда это его проблемы, Вернер. Его, а не мои.
— Ты это уже говорил, — напомнил Вернер.
— Ингрид я ни во что не посвящал. Не имеет смысла излагать все эти россказни о ее матери и Дронте.
— Так же, как и упоминать о твоем отце, — сказал Вернер.
— Это верно, — согласился я. — Ты считаешь, что я должен был бы сказать ему об этом?
— То ли департамент дал Брету право распоряжаться деньгами, то ли Брет и Фиона похитили их, — с привычной четкостью сформулировал Вернер положение дел. — Старик дал как-то понять, что он в курсе дела?
— Может, он величайший актер в мире, но все выглядело так, словно он это слышит первый раз в жизни.
— Говорят, он мишугенер [317].
— Сегодня я бы этого не сказал.
— Ты поступил совершенно правильно, Берни. Я в этом уверен. А теперь забудь и кончай ломать себе голову.
Я взглянул на его груз.
— Так что ты купил в Лондоне такого, чего нельзя доверить мне?
Он ухмыльнулся.
— Мы с Ингрид не можем использовать тебя как курьера.
— Пока дела идут своим чередом, я бываю в Берлине каждую неделю. И могу прихватить с собой все, что вам надо.
— Ингрид хочет, чтобы гостиница выглядела более уютной. Она любит английскую ткань и английский фарфор, в частности, маленькие подставки для цветов. Пока у гостиницы слишком негостеприимный вид, она смахивает на учреждение. Так считает Ингрид.