"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 405

— Восхитительно, — сказал я.

— О, я знаю, что это и тебе свойственно, Бернард. Но у него просто необыкновенные способности. Мало кто из немцев мог был сравниться с ним, насколько мне известно. Да, Дронт был потрясающим лингвистом.

— Он работал на Гелена, — сказал я, напоминая Сайлесу, что объект его восхищения — бывший нацист.

— И был одним из лучших среди тех, кто работал на него. Существовало не так много опытных специалистов, которых стоило нанимать. Конечно, я никогда не использовал ни одного из них, — добавил Сайлес, очевидно стараясь избежать моего возможного осуждения. — Во всяком случае, напрямую. Я не имел дела с бывшими работниками Гелена. Ланге Коби привел его вместе с остатками своей команды… как он их называл?

— «Пруссаками», — напомнил я.

— Да. «Пруссаки» Коби, верно. И как только я мог забыть? Память начинает отказывать.

Я промолчал.

— Так же, как и твой отец. Он не подпускал к себе никого из них. И его очень беспокоило то, что ты работаешь на Ланге Коби.

— Я действовал на пару с Максом, — сказал я. — И к Коби имел лишь косвенное отношение.

Сайлес фыркнул.

— Тебе стоило бы остаться со своим отцом, Бернард.

— Знаю, — сказал я. Он затронул больное место.

Несколько минут мы сидели молча.

— Твой Дронт в полном порядке, — сказал Сайлес, словно глубоко обдумав все это. — Может, он слишком настойчиво старается демонстрировать свои заслуги, но это свойственно всем, кто переходит на другую сторону. В спокойном состоянии Дронт представляет собой преданного и толкового агента того типа, к которому ты, насколько мне помнится, относился с особой симпатией. А таким людям то и дело приходится прощать глупости. Что? — Он снова вытащил носовой платок и вытер нос.

— Глупости?

— То же самое я мог бы сказать о тебе, Бернард, — добавил он прежде, чем я успел вскипеть от возмущения. — В сущности, так оно и есть, — продолжал настаивать он, не сомневаясь, что я помню о своем долге перед ним.

Он остановился, наверно, ожидая знака согласия. Я рассеянно кивнул, решив не углубляться в тему. Еще до появления у него я обдумывал, как бы осведомиться относительно тех диких обвинений, что были выдвинуты в адрес отца. Сайлес знал его лучше, чем, пожалуй, кто-либо из оставшихся в живых. Они вместе служили в Берлине и в Лондоне. При желании Сайлес Гонт мог объяснить любую тайну, связанную с моим отцом. Если только он захочет: в этом-то и было все дело. Сайлес Гонт не из тех, кто легко расстается с доверенными ему секретами, даже если этого хочет тот, кто имеет право их знать. Еще не наступило время задавать ему вопросы. Это было ясно, стоило только взглянуть на лицо старика. Мой визит явно не доставил ему удовольствия, несмотря на улыбки и комплименты. Может, он просто беспокоился из-за меня. Или из-за Фионы и детей. Или из-за Дронта.

— Пожалуй, вы правы, Сайлес, — сказал я. — Готов признать.

— Я хочу услышать от тебя обещание, что ты не будешь лезть во все эти дебри, — сказал Сайлес. — Я хочу, чтобы ты дал мне слово встретиться с ним и спокойно поговорить, объяснив свою точку зрения.

— Я попробую, — ответил я.

— У нас была куча общих старых друзей: близнецы Герхарты, «Барон» Буш, который принимал тебя в Лейпциге, Оскар Рейн, который говорил, что мог бы переплыть Любекский залив, но так и не переплыл… — Сайлес старался вспомнить всех своих бывших коллег, но в голосе его не было легкости и живости. Вытерев нос, он снова начал: — Все мы тоскуем по тем же самым старым друзьям: ты, я, Дронт… и не имеет смысла нам ссориться.

— Да, — сказал я.

— Он участвовал в этих делах куда дольше, чем ты, — сказал Сайлес, — так что не пытайся говорить с ним свысока. — Сайлес не самым лучшим образом пытался изображать заботливого дядюшку. Я попытался представить, как он подобным образом разговаривает и с ГД, ибо всех нас он числил детьми, взявшимися за мужскую работу, в которой сам был непревзойденным специалистом.

— Да, Сайлес, — сказал я, позволив в моем тоне проскользнуть намеку на скептическую нотку. На его лице появилась гримаса, которую с давних пор я воспринимал как признак подступающего гнева.

Но гневная вспышка так и не последовала, может быть, он подавил ее.

— Расскажи-ка мне еще о Брете Ранселере. Он возвращается к делам?

— Нет, вряд ли, — сказал я. — Он очень болен и достаточно стар.

— Говорят, хочет перебраться в Берлин.

— Да, — согласился я. — В свое время ходили слухи, что, когда Фрэнк получит свое рыцарское звание и уйдет в отставку, Брету достанется Берлин.

— Теперь Фрэнк получил дворянство и уходит в отставку, — сказал Сайлес, излагая сценарий, который, по общему мнению, должен был бы неизбежно претвориться в жизнь, если бы дела не пошли наперекосяк и в Брета не всадили пулю. — Так что насчет долгосрочных планов в связи с Берлином?

Взглянув на него, я попытался понять то, над чем размышлял почти каждый в департаменте: почему Сайлес Гонт не получил рыцарское звание, которое, как правило, вручается при отставке.

— Бросьте, Сайлес, — сказал я. — Вы куда лучше, чем я, осведомлены о том, что делается в головах тех, кто сидит наверху. Вот вы мне и расскажите.

— Я серьезно, Бернард. Каков, по твоему мнению, план? Если Фрэнк наденет свой котелок и сделает ручкой, а на его место придет Брет, то Брет просидит там лишь до своего ухода на пенсию.

— Думаю, что вы правы, — сказал я. — Я никогда не позволял себе так далеко заглядывать вперед.

— О чем можно только пожалеть. — Сайлес понизил голос, словно сообщая мне что-то сугубо конфиденциальное, — трюк, который он пускал в ход еще в старые времена. — Если бы ты дал себе труд подумать над этим, то сейчас не сел бы в лужу.

— Неужели?

— Сможет ли Дики Крайер справиться с делами в Берлине? — Голос у него по-прежнему был мягким и спокойным.

— Он бы хотел, — сказал я.

— У Дики нет контактов в Германии, не так ли? Во всяком случае, хоть чего-то стоящего. А работа в Берлине требует человека с особым нюхом, с доскональным знанием улиц и закоулков, который интуитивно чувствует, как идут дела, не имея отношения к департаментским хитросплетениям, к входящим и исходящим.

— Кто-то типа Фрэнка?

— Фрэнк, как и твой отец, был моим протеже. Да, Фрэнк отлично справлялся с делами. Но возраст начинает сказываться. Пребывание в Берлине требует выносливости и гибкости, это город для человека помоложе, который знает, что делается вокруг. А Фрэнк проводит слишком много времени дома, крутя свои идиотские граммофонные пластинки.

— Да, — серьезно кивнул я. Граммофонные пластинки? Сайлес знал все о Фрэнке не хуже меня, но предпочитал излагать его историю по-своему. Это всегда было ему свойственно.

— У меня есть идея, Сайлес, — сказал я. Идея заключалась в том, что, если уж я такой симпатичный человек и не собираюсь больше никого беспокоить и доставлять хлопоты своей самодеятельностью, Берлин мог бы достаться мне. Правда, верилось в это с трудом.

— Можно только радоваться, — сказал он. Я встал. — В виде одолжения для меня лично, Бернард: не мог бы ты не раньше чем через день-другой?.. Я говорю об этом Дронте.

— Постараюсь. По субботам он обычно дома, — сказал я. — По телевидению идет какая-то программа, которую он смотрит.

— Во всяком случае, не раньше будущей недели. И остынь, а? Это будет лучше для всех, кто вовлечен в это дело, мой дорогой мальчик.

Я смотрел на Сайлеса. Он дал мне хороший совет, но я был уязвлен до глубины души, и мне было трудно отказаться от мысли тут же поставить на место этого маленького хама Дронта. Сайлес уставился на меня, не изъявляя желания ни на дюйм уступить мне.

— Если вы настаиваете, — неохотно согласился я.

— И тебе не придется сожалеть о своем решении, — сказал Сайлес. — Я переговорю со стариком относительно этой ситуации. И о тебе тоже.

— Спасибо, что уделили мне время, Сайлес.

— Почему бы тебе не остаться на ужин? Мы могли бы до этого погонять шары в бильярд. — Он держал перед собой носовой платок, уставившись на него. Какую-то долю секунды я с ужасом думал, что сейчас его хватит сердечный удар или какой-то не менее серьезный недуг, но тут у него сморщился нос, и он чихнул.