"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 394

— Два! — добавил я, но он не подал виду, что услышал меня.

— Прости, — смутилась она. — Я забыла, ты не любишь, когда в твоем присутствии я делаю заказ.

— Никак ты заворачиваешь печенку в носовой платок? Фу!

— Маффин любит печенку. — При появлении кофе она засунула сверточек в сумку.

— Впрочем, кофе пить мне не стоит, — сказал я. — Я собираюсь поспать.

— Детей не будет дома до ужина. Может, я тоже залезу в постель, — бесхитростно добавила Глория.

— Так поехали скорее домой!

Глава 17

В конторе меня уже ждала куча работы. Груду бумаг венчал запрос из министерства обороны относительно «семтекса», чешской пластиковой взрывчатки. Экспортируемая через ГДР, она использовалась для приготовления самодельных гранат из консервных банок, доставлявших кучу неприятностей в Северной Ирландии. За ним следовал набор конфиденциальных вопросов о Лейпцигской ярмарке и — чем следовало заняться в первую очередь — ряд запросов от министра, ответы на которые должны были быть готовы к парламентскому часу.

Таково было одно из общепринятых правил жизни в департаменте: когда Дики, неизменно беспокоившийся о своей карьере и выбиравший оптимальные способы действий на этом пути, вываливал на мой стол набор папок, они уже заранее были сложены в том порядке, в котором он предполагал получить от меня материалы. Моя работа отнюдь не облегчалась теми загадочными соображениями и инструкциями, которыми Дики делился со мной по поводу каждой папки, поступавшей в мое распоряжение.

«Держи все наготове, — говаривал Дики, — пока мы не узнаем, о чем пойдет речь на комитете». Или: «Скажи этому старому засранцу, что он совсем завалил нас делами, но держись с ним повежливее», «это сработает, если они найдут подходящего человека, но убедись, что все это не придется расхлебывать нам». Привычным для него было выражение: «Выясни, что им на самом деле надо, и, может быть, мы встретим их на полпути». Такова была лишь часть загадочных поручений, которые мне предстояло претворить в жизнь ко вторнику, пока Дики занимался своими делами где-то на стороне. Он всегда требовал, чтобы со всеми заданиями было покончено к концу дня.

К тому времени, когда жизнерадостный Фрэнк Харрингтон заглянул в мой маленький кабинетик и пригласил перекусить на скорую руку, я лишь тускло поглядел на него.

— Ты загонишь себя в могилу, если до вечера попытаешься справиться с этой кучей, — сказал Фрэнк, тыча указательным пальцем в толстую папку. Она содержала в себе произведенный каким-то несчастным детальный анализ всех закупок в странах Восточной Европы, для которых там пользовались западной валютой. Приводились таблицы и графики, комментарии и балансовые отчеты из «Пивекса» в Польше, «Тувекса» в Чехословакии, «Корекома» в Болгарии, которые графа за графой сравнивались с данными по «Интершопу» в Восточной Германии.

Фрэнк осторожно приоткрыл досье, не снимая его со стола, словно боялся испачкать руки.

— Можешь ли ты поверить, что я видел эту груду бумаг на столе у старика еще в тот день, когда меня отправляли на работу в Берлин?

— Конечно, могу, — признал я.

— За эти годы она, естественно, стала толще, — сказал Фрэнк, который, скорее всего, ждал восторженной оценки своей феноменальной памяти. Он повесил на край стола туго скатанный зонтик и взглянул на золотые карманные часы, дабы убедиться, что наступило время ленча. — Отложи это все в сторону, Бернард. Давай-ка я тебе поставлю пинту «Гиннеса» со свиным пирогом. — Представление, которое лелеют многие изгнанники, о том, что англичане предпочитают проводить ленч в тавернах, столь неистребимо, что я не мог не улыбнуться. Фрэнк был элегантен и подтянут. Его пригласили наверх для разговора с заместителем, и на нем по этому случаю была темно-серая тройка с золотой цепочкой по жилету, рубашка в широкую полоску, приобретенная на Джермин-стрит, и новенький итонский галстук, которых у Фрэнка неисчерпаемое количество.

Мой же одноцветный галстук был из синтетической ткани, а японские часы в пластмассовом корпусе. Я предельно устал и измотан, и в ушах у меня стоит голос Дики, поскольку я вынужден слушать его бесконечные тирады, записанные на диктофон. Мне предстояла долгая утомительная работа, ибо Дики решительно не в состоянии излагать свои аргументы в мало-мальски стройном порядке, а те его пассажи, которые еще отличались рассудительностью и логикой, совершенно мистическим образом перемежались сомнительными тирадами. Отодвинув в сторону свои труды, я спросил:

— Как у вас следующая неделя, Фрэнк? В среду я в Берлине.

Но Фрэнк не уходил.

— Перекусим на скорую руку, Бернард.

Подняв глаза, я увидел, что он с натянутой улыбкой стоит в дверях. Только сейчас я понял, как много значит для него возможность перекинуться со мной несколькими словами.

Я, конечно, знал, что Фрэнк всегда относился ко мне как к примерному сыну. Порой мне намекали на это, особенно когда я бывал слишком груб или заметно осложнял жизнь Фрэнка. Даже он сам несколько раз упоминал о странном чувстве ответственности перед моим отцом. Но Фрэнк слишком серьезно воспринимал эту обязанность. Нередко он буквально рисковал своей карьерой, чтобы помочь мне, и, откровенно говоря, я чувствовал себя в неоплатном долгу перед ним. Взаимоотношения в системе отец — сын редко складываются гладко, и, в соответствии с моей ролью, я больше получал от него, чем давал, а должен признаться, что терпеть не могу быть у кого-то в долгу, даже у Фрэнка.

— Вы правы, Фрэнк. Черт с ним со всем! — Я вынул из диктофона кассету и запер ее в ящик письменного стола. Может, ее следовало бы отправить в КГБ, чтобы внести смятение в ряды противника. Фрэнк протянул мне пальто.

Во время визитов в Лондон Фрэнк неизменно имел в своем распоряжении машину с водителем. Это одно из приятных преимуществ его должности в Берлине. Мы решили посетить «маленький винный погребок в Сити», но поскольку идею воплощал Фрэнк, погребок оказался не в Сити. Пришлось ехать на южный берег Темзы, в тот район города Лондона, который носил загадочное название «Боро» [314]. Улицы, начинающиеся от Олд-Кент-роуд, застроены обветшавшими домами викторианского времени. На входных дверях поблескивают небольшие медные таблички типа тех, которые сообщают об адвокатских конторах и зубоврачебных кабинетах. Длинный, уходящий в них коридор наконец привел нас в мрачноватое подвальное помещение с массивными колоннами и низко нависающим потолком. Кирпичная кладка была украшена поблескивающими вкраплениями зеленого бутылочного стекла. На черных грифельных досках красовались названия вин, которые сегодня предлагались вниманию любителей потреблять алкоголь распивочно. Стойка бара занимала большую часть одной из стен зала, и в прилегающем пространстве при свете светильников были видны небольшие столики, за которыми деловые люди попивали свои непритязательные клареты и портвейны, поклевывая дорогие холодные закуски и стараясь изображать из себя финансовых магнатов, которые удрали сюда, опасаясь внимания телевидения, чтобы заключить мультимиллионные сделки.

— Нравится? — с гордостью спросил Харрингтон.

— Потрясающе, Фрэнк.

— Очаровательное местечко, не правда ли? И ни малейшей опасности столкнуться с кем-то из наших людей — вот почему мне тут и нравится. — Под «нашими людьми» он подразумевал импозантных бюрократов из Уайтхолла. Он был прав.

Пожилой официант, обряженный, как и предписывал стиль винного погребка, в белую рубашку с галстуком-бабочкой и длинный передник, пригласил нас сесть прямо у стойки. Чувствовалось, что Фрэнка тут знали и хорошо понимали. Увидев, сколько он выложил за бутылку «Шато-Палмер» 1966 года, я понял почему. Та небрежность, с которой Фрэнк проглядывал карту вин, его экстравагантная щедрость были частью той роли отца и покровителя, которую он мне демонстрировал.

С соблюдением соответствующего церемониала бутылка была открыта, и запах пробки продегустирован. Ее нюхали, щупали и лизали. Фрэнк осклабился и произнес: «Пить можно». Мы рассмеялись.