"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 368
— И еще кое-какие мелочи. Фотографии моих родителей, маленький резной диванчик, на котором я спала девочкой. Какие-то бумаги, коробки, дневники, письма и вещи, принадлежавшие моему мужу. Я пошлю за ними в Берлин Ингрид. Для меня было бы трагедией, если их уже выкинули.
— Все пойдет не так быстро, как хотелось бы, — сказал я. Просто ужасно, если она позвонит Лизл до того, как Вернер переговорит с ней. Возникнет жуткая неразбериха.
— Просто личные бумаги, — сказала она. — Вещи, которые имеют значение только для меня. — Она кивнула. — Ингрид разыщет их. И тогда Лизл может забирать дом. — Она опустила взгляд и вспомнила про снимок, который держала в руках. — Наша свадьба, — сказала она, протянув его мне.
Церемония была более чем торжественной. Невеста в великолепном свадебном наряде стояла на ступенях какого-то величественного строения — сзади красовались мальчики-пажи, которые несли ее шлейф, жених был в черном мундире какого-то прусского полка. На ступенях повыше разместился торжественный эскорт офицеров с обнаженными шпагами, и рядом с каждым из них было по девушке в подвенечном наряде — все в старом добром немецком стиле. Вокруг толпилась гости: подтянутые блестящие морские офицеры, высокопоставленные коричневорубашечники и чины СС, партийные лидеры со всеми регалиями и прочая публика в нацистских мундирах.
— Вы видите тут Лизл? — с кривой усмешкой спросила она.
— Нет.
— Она там, со штатским. — Как это я не разглядел: он был единственным среди присутствующих без формы. — Бедный Эрик, — хихикнула она. Без сомнения, жестокая шутка в адрес мужа Лизл, пианиста, говорила, что своим решением выйти за него замуж та нанесла семейству удар. Старуха никак не могла понять — история вынесла решение в пользу Эрика Хенниха.
Я положил снимок на стол, между другими фотографиями.
— Просто личные бумаги, — повторила она. — Вещи, которые не имеют значения ни для кого, кроме меня.
Точно в час дня ее дочь пригласила нас к ленчу, сервированному в маленькой обеденной комнате, выходящей окнами на задний двор. Старая женщина передвигалась медленно, но без посторонней помощи. Все время, что мы провели за столом, она продолжала говорить. Речь шла только о Берлине.
— Я совсем не знаю Берлина, — призналась Ингрид, — но для матери нет другого такого города в мире.
Этого было достаточно, чтобы та начала вспоминать о счастливой жизни до войны. Временами старая женщина настолько увлекалась повествованием, что, казалось, забывала о нашем присутствии. Похоже, что она разговаривала не с нами, а с другими людьми: «…и ты должен помнить ту бурду, которую любил пить Фриц…» или «…за тем столиком, который мы с Паули всегда резервировали у „Кёнигин“ на Ку-Дамм…». В середине повествования о гала-приеме, который ей довелось посетить в 1938 году, она обратилась к Ингрид:
— Как называлось то место, где Геринг давал свои потрясающие балы?
— «Хаус дер Флигер», — ответила Ингрид. Должно быть, у меня был весьма удивленный вид, потому что она объяснила: — Все эти мамины истории я давно знаю наизусть, герр Сэмсон.
После ленча фрау Винтер сникла.
— Мама устала, — сказала Ингрид. — Я думаю, ей надо немного поспать.
— Конечно. Могу ли я помочь вам?
— Мама предпочитает передвигаться сама. И мне кажется, она еще в полном порядке. — Я подождал, пока Ингрид проводила мать в ее комнату. До появления Глории, которая должна была подхватить меня, оставалось около четверти часа, и Ингрид предложила мне составить ей компанию, выпив на кухне кофе, который она только что приготовила для себя. Я согласился.
Ингрид Винтер — восхитительная женщина — решительно отмахнулась от моих намеков на то, что главное сейчас — определить долю, которая ей причитается за дом.
— Когда мама умрет и умрет тетя Лизл, — сказала она, не прибегая к обычным эвфемизмам для обозначения смерти, — у меня не будет никакой необходимости в берлинском доме.
— Вы предпочитаете Францию? — спросил я.
Прежде чем ответить, она несколько мгновений смотрела на меня.
— Маме нравится здешний климат. — Она ничем не дала понять, нравится он ей самой или нет.
— Как и многим тут, — заметил я.
Она подлила мне еще кофе и сказала:
— Вам не стоит обращать слишком большое внимание на то, что говорит мама.
— Если учесть ее возраст, то можно сказать, она просто удивительная пожилая женщина.
— Может, это и правда, но и хлопот с ней хватает: старые люди часто впадают в беспокойство. В этом смысле они как дети.
— Понимаю, — сказал я, предполагая, однако, услышать, что она имеет в виду.
— Она все врет. — Может, увидев, что это обвинение не произвело на меня впечатления, Ингрид уточнила: — Она считает, будто все прекрасно помнит, но в мозгах у нее лишь изредка наступает просветление. Она предпочитает верить, что вы писатель, хотя знает, какова ваша профессия на самом деле. — Фрейлен Винтер замолчала в ожидании моей реакции.
— Неужто? — рассеянно сказал я, отпив кофе.
— Мама все знала еще до вашего появления. Она давным-давно, еще до войны была знакома с вашим отцом и рассказывала мне о том, что он был английским шпионом. Мама сказала, что скорее всего вы тоже шпион.
— Да, она в самом деле очень стара.
— Мама сказала, что ваш отец убил ее мужа.
— Она так сказала?
— Именно так: «Отец этого человека убил моего дорогого мужа» — и добавила, что мне лучше быть очень осторожной с вами.
— Вы очень откровенны, фрейлен Винтер, и я это весьма ценю, честно говоря, не могу представить, почему ваша матушка пришла к этому выводу. Мой отец был офицером британской армии, однако непосредственно в боевых действиях не участвовал. В Берлин, где она могла встретить его, он попал после войны. До войны был коммивояжером, переезжал с места на место. Весьма сомнительно, что они встречались тогда.
Ингрид Винтер пожала плечами. Она не могла ручаться за точность всего, что излагала ее мать.
Наконец раздался звук клаксона, и я поднялся, чтобы попрощаться. Когда Ингрид Винтер протянула мне мой плащ, мы опять уделили внимание капризам погоды. Я поймал себя на том, что не перестаю размышлять над словами ее матери, сказавшей «убил моего дорогого мужа» вместо более логичного «убил твоего отца». Я почти ничего не знал о супруге Инге Винтер, если не считать сведений, полученных от Лизл: Пауль Винтер был не очень значительным гражданским служащим в одном из берлинских министерств и умер где-то в Южной Германии вскоре после войны. Но теперь, встретив Ингрид — женщину, которую ее тетя Лизл не знала, — я мог сказать лишь, что ничего не знаю о семействе Винтер, в том числе и о возможных связях моего отца с ним.
Глава 9
Последний вечер этого сумасшедшего уик-энда в Провансе мы провели неподалеку, у дяди Глории. На самом деле наш хозяин, старый друг ее родителей, родственником им не доводился, если не принимать во внимание, что все венгерские беженцы представляли собой одно взвинченное, взбудораженное семейство конгениальных личностей, которые, где бы ни находились, отлично были осведомлены о деятельности всех прочих.
Он называл ее Жу. Все венгерские друзья обращались к ней Жу, сокращенное от Жужа — имени, которое дали родители при крещении. Дронт жил в полуразрушенном коттедже, зажатом между крошечным виноградником и заросшим сорняками участком земли на склоне холма, рядом со старой хозяйственной постройкой, где гнали масло из оливок. В малюсеньком садике Дронта опавшая прошлогодняя листва была отдана в распоряжение червей. Перед домиком, едва ли не уткнувшись в дренажную канаву, стояла старая машина с одной разбитой фарой.
Он так и представился мне: «Дронт». По виду, с которым этот человек горячо жал мне руку, можно было судить, что это имя его полностью устраивает. На первый взгляд, ему лет шестьдесят с лишним, невысокий, толстенький и шумный, любой режиссер смело мог пригласить его на роль обаятельного и неунывающего венгерского беженца. Копна совершенно белых волос, которые он зачесывал назад, и большие взлохмаченные усы, тронутые сединой. Лицо у него было багрового цвета, результат скорее всего обильных возлияний, ибо весь дом был завален бутылками, полными и пустыми, да и он ко времени нашего появления был явно навеселе. По-английски он говорил бегло и почти без акцента, а его синтаксис — если не считать привычки в начале обращения называть всех «дорогими» — оказался почти безукоризнен.