"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 366

— Он уже далеко не мальчик, — ответил я.

— Могу себе представить. Так что же ему, собственно, надо?

— Ничего, — сказал я. — Он считает, что в долгу перед Лизл.

— Он предполагает, что ему удастся унаследовать дом. Не так ли? — Она злобно хмыкнула и посмотрела на Глорию. Та, сидя на резном деревянном стуле, заерзала под ее взглядом.

— Нет, насколько мне известно, — решительно возразил я. Наконец дело дошло до подлинной сути нашего визита, ради которой мы и проделали этот длинный путь. Неужели злобная старуха хочет поморочить мне голову перед тем, как решительно отказать? Пока я еще этого не понял. Мои размышления прервало появление дочери, которая принесла чай и яблочный торт с причудливо уложенными дольками фруктов.

— Ингрид печет сама, — сказала старуха, увидев выражение, с которым я смотрел на это кулинарное изделие.

— Восхитительно, — согласился я, не уточняя, что после легкого завтрака в самолете любая еда показалась бы нам восхитительной. Глория тоже одобрительно хмыкнула, и дочь отрезала нам по большому куску.

За чаем я расспрашивал старую хозяйку о жизни в Берлине тех лет. Память у нее оказалась хорошей, отвечала она четко и исчерпывающе, но я слышал лишь привычные слова, которыми люди, жившие в третьем рейхе, предпочитали изъясняться с иностранцами и какими бы то ни было незнакомыми людьми.

Прошло три четверти часа, и я заметил, что Инге Винтер устала. Пора уходить. Старуха вскинулась, она, мол, хотела бы еще посидеть с нами, но дочь, с трудом сдерживаясь, нетерпеливо покачала головой:

— Им необходимо ехать, мама. У них еще и другие дела. — У дочки, чувствовалось, тоже был твердый характер.

— Вы уже где-нибудь устроились? — вежливо спросила Ингрид, протягивая нам верхнюю одежду.

— В большой гостинице недалеко от города, — сказал я.

— Говорят, там очень удобно, — кивнула она.

— Вечером сяду и все запишу, — сообщил я ей. — Если у меня появятся какие-то дополнительные вопросы, я могу позвонить вам?

— У мамы не часто бывают гости, — ответила она, и ее слова вряд ли можно было считать приглашением.

Оказавшись в отеле, мы выяснили, что он явно не похож на «гнездышко для медового месяца», как я обещал Глории. Строение располагалось в самом конце длинной извилистой дороги — выщербленное покрытие и ухабы, свойственные всем дорогам в этом районе, — а за ним тянулась заброшенная каменоломня. Уступая требованиям времени, из каретной сделали гараж, в котором стояли две машины, но при близком рассмотрении оказалось, что это всего лишь два треснувших кузова. На патио красовались две подлинные старинные деревянные бочки из-под вина, отданные под рододендроны и камелии, которые влачили жалкое существование, отчаянно пытаясь выжить. Фасады были отделаны розовой штукатуркой, а полы покрывала выщербленная пластиковая плитка.

В дальнем конце автостоянки размещался заброшенный сарай, в котором ржавел остов древней машины, давно не знавшей прикосновения человеческих рук. Мы пристроились рядом с новеньким фургоном «пежо» и грузовиком, на бортах которого виднелась реклама мясной лавки в Вальбонне. Большая надпись на щите гласила, что владельцы машин оставляют их на свой страх и риск, а еще одна стрелка указывала местонахождение пустого бассейна, до половины окрашенного в небесно-голубой цвет.

Но внутри все выглядело куда лучше. Обеденный зал был чистым и даже в некотором роде элегантным; столы покрыты накрахмаленными скатертями, на которых блестели приборы. Тут же был большой камин с уложенными в нем поленьями.

Глория сразу же поднялась наверх принять душ и переодеться, а я пристроился около камина, чтобы согреть руки у огня и отдать должное рюмке арманьяка, который, по словам бармена, тут особенно хорош. Глория не любила алкоголь: она предпочитала апельсиновый сок, йогурт или даже «Севен-Ап». Еще одно доказательство пропасти между поколениями, которую я чувствовал. Положившись на мнение бармена, я решил отнести вторую рюмку арманьяка в наш номер, где Глория уже заканчивала приводить себя в порядок.

— Есть горячая вода, — с удовольствием сообщила она мне из ванной комнаты. Моя подруга нагишом вошла в комнату и сказала: — Прими душ, дорогой. Ты сразу приободришься.

— Я уже в хорошем настроении, — не сводя с нее глаз, сообщил я.

Всю дорогу до гостиницы она хранила молчание, предоставив мне возможность размышлять о женщинах семейства Винтер. Но когда я спросил:

— Что ты о них думаешь? — оказалось, Глория была готова взорваться от возмущения.

— Ну и корова! — сказала она, растираясь полотенцем.

— Если получаешь нокаут в первом раунде, как-то приятнее знать, что имеешь дело с чемпионом мира.

— Она загнала тебя в угол.

— Остается лишь восхищаться искусством, с которым это было сделано, — сказал я. — Не успел я открыть рот, а она уже поняла, с чем мы приехали. Быстро и точно. И мы должны это признать.

— Злобное старое жвачное создание, — сказала на это Глория.

— Ты не собираешься что-то накинуть на себя?

— Зачем?

— Меня это отвлекает.

Подойдя, она поцеловала меня.

— От тебя пахнет алкоголем, — пробормотала она. Я протянул руки, чтобы обнять ее. — Это очень приятно слышать, дорогой. А то порой я уже начинаю думать, что потеряла способность отвлекать тебя.

Я потянулся к ней.

— Нет, нет, нет! Во сколько обед? Прекрати! У нас нет времени. Я спрашиваю, во сколько обед.

— Уже поздно вспоминать о нем, — сказал я. Так и оказалось.

Потом, когда мы, умиротворенные, сидели рядом, она сказала:

— Кто ты, Бернард?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты англичанин, немец или вообще никто? Я вот никто. Я стараюсь думать о себе как об англичанке, но я никто.

— Я привык воспринимать себя как немца, — сказал я. — Во всяком случае, хочу думать, что для моих немецких друзей я типичный берлинец, это еще лучше. Но как-то, играя в карты с Лизл и стариком по фамилии Кох, понял, что я для них, вне всякого сомнения, англичанин и не могу быть никем иным. И меня это огорчило.

— Но ты можешь быть и тем и другим, дорогой. Стоит тебе захотеть, и твои английские друзья будут относиться к тебе как к англичанину, в то время как немецкие друзья будут считать тебя своим.

— Думаю, это у меня получится.

— Мои родители венгры, но в Венгрии мне никогда не приходилось бывать. Я выросла в Англии и всегда ощущала себя стопроцентной англичанкой. Суперпатриоткой. Быть подданной Англии казалось мне смыслом жизни. Я наизусть знала прекрасные строки Шекспира об Англии и презирала любого, кто позволил бы себе сказать хоть слово против королевы или не встал бы при исполнении национального гимна. Но в один прекрасный день девочка из моей школы выложила мне всю правду обо мне же.

— Правду?

— Ты венгерка, сказала она. И поскольку все остальные девочки смотрели на нас, я решила, что не спущу ей обиды. Я сказала, что родилась в Англии. Так что, ответила она, если бы ты родилась в ящике с апельсинами, ты считала бы себя апельсином? Окружающие нас девочки расхохотались. А я проплакала всю ночь.

— Бедная моя любимая.

— Я ничего собой не представляю. Впрочем, неважно, уже привыкла к этой мысли.

— Все это не имеет для нас ровно никакого значения, — сказал я, взбалтывая арманьяк, прежде чем допить его.

— Мы пропустим обед, если ты не поторопишься, — сказала она. — Иди и прими душ.

Глава 8

Завтрак в номер, конечно, не подавали. В такого рода французских отелях это не принято. Не в пример Глории, я не любил есть лежа. Она нежилась в постели, удерживая на бедрах доставленный мною поднос, а я сидя допивал вторую чашку кофе и приканчивал похищенный у Глории второй бриош.

— Что ты делаешь, дорогой? Мы уже умяли два… — И в это время зазвонил телефон.

Я знал, что звонить могли только от фрау Винтер. Больше никто не знал, где я. Нарушив правила, я не оставил в конторе телефон для связи. Люди, которые, уезжая за море, оставляют контактные телефоны, должны быть готовы к тому, что им придется отвечать на вопросы, где они были и что делали.