"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 362

Мы сидели у Лейшнера, в свое время одном из самых известных и модных кафе рядом с Потсдаммерплац. Теперь оно заметно обветшало, и тут почти не было посетителей. В таком состоянии кафе находилось уже много лет, потому что все огромное пространство Потсдаммерплац — здесь в свое время было едва ли не самое бурное в Европе уличное движение — ныне стало немноголюдным и тихим, отданным во власть вооруженных воинских патрулей, непрестанно циркулировавших среди витков колючей проволоки. Преисполненные искреннего сочувствия к собакам, которое не распространялось на соотечественников, они не позволяли животным выскакивать на минные поля. Поскольку весь прилегающий район стал тихой заводью, кафе Лейшнера превратилось в такое место, где посетители весьма осмотрительны в беседах с незнакомцами и куда регулярно наведывается полиция для проверки документов тех и других.

В свое время по соседству был расположен роскошный отель, примыкавший к огромному железнодорожному вокзалу Анхальтер, который считался самым большим в мире. Сохранившееся в музее расписание гласило, что каждый день к его перронам подходило сто сорок пять поездов, восемьдесят два из них были шикарными дальними экспрессами, с коктейль-барами, спальными вагонами и обеденными салонами. Под железнодорожными путями по специально проложенным туннелям сновали носильщики, ворочая сундуки, чемоданы, попадались даже клетки, в которых можно было видеть любую живность, вплоть до крокодилов и свиней, а персонал в аккуратных мундирах помогал избегать столкновения потокам прибывающих пассажиров, направляя их прямо в бархатный уют фойе знаменитого отеля «Эксцельсиор», который был за соседними дверями. Совсем рядом на Лейпцигерштрассе располагались известные магазины, посольства, изысканные строения, примыкавшие к Тиргартену, правительственные учреждения германского рейха и дворец императора. В те дни казалось, движение тут никогда не затихает; ночная жизнь гуляк, что так и не могли уснуть, плавно переходила в завтраки.

Теперь вокзала Анхальтер практически не существовало, если не считать большого строения желтого кирпича, в котором располагались билетные кассы. Летом его почти не было видно из-за разросшихся деревьев. За этим зданием, как нам с Вернером в школьные годы удалось выяснить, простиралось необитаемое пространство, отданное ржавым рельсам, помятым паровозным кабинам, составам старых спальных вагонов и обломкам сигнальных устройств с ручками, которые можно было крутить и дергать. После того как в апреле 1945 года отсюда в Магдебург ушел последний поезд, линии оставались пустынными. Здесь обитали лишь несколько бродяг и беженцев, они проводили ночи в развалинах, но считали их слишком негостеприимными даже для своих скромных потребностей.

Неподалеку высились мрачные развалины разрушенных при бомбежках зданий с сорванными крышами, их фасады могли сойти за чудовищные огромные декорации для какого-то фильма. Так теперь выглядело место, которое когда-то считалось центром всей Европы. Редкие машины, показывавшиеся здесь, спешили к редакциям газет на Кохштрассе или к Чекпойнт-Чарли, располагавшемуся недалеко от заваленного мусором прохода, что тянулся вдоль Стены.

А вот кафе Лейшнера осталось. Вилли Лейшнер, допустив такую оплошность, как установка музыкального ящика, все же не забыл, как наливают бокал крепкого берлинского вина, а его жена, австрийка по происхождению, раз в неделю делала самый лучший яблочный пирог в городе. Тут подавались горячие бифштексы с небольшой порцией картофельного пюре, капусту жарили на масле и сдабривали острой подливой.

Когда Вернер наконец расправился с огромной порцией мяса, положив на последний кусок слишком много хрена, настало время затронуть тему разговора, ради которого я, собственно, и явился сюда.

— Мне кажется, — сказал я, — что Лизл в отличной форме.

— Ты видел ее не больше пяти минут, — отозвался Вернер, собирая кусочком хлеба с тарелки последние остатки подливы. Острый хрен фрау Лейшнер не сказывался на Вернере, как на мне.

— Утром она еще спала, мне не хотелось ее беспокоить. — Я осторожно нацепил на вилку оставшийся неизмельченным кусочек хрена и попробовал на зуб. Он был весьма и весьма острым.

— Лизл просто глупая старая женщина, — внезапно с несвойственной ему резкостью сказал Вернер. Это говорило о степени раздражения, которое им владело. — Врач втолковывал ей, что она должна следить за своим весом и не волноваться. Она же пьет, она курит, она выходит из себя, она спорит и гневается. Абсурд. — Может, в голосе его была не горечь, а грусть.

— Ты говорил, она перенесла удар?

— В больнице ей сделали анализы и сказали, что уверенности в том, что он был, у них нет. — Он кинул в рот последний кусочек хлеба и прожевал его. — В любом случае ей надо основательно отдохнуть.

— Кто будет заниматься продажей дома? — Произнеся эти слова, я сразу же представил себе весь объем хлопот: встречи с агентом по продаже недвижимости, с юристом, визиты в банк и налоговое ведомство плюс заполнение документов и преодоление бюрократических крючкотворств, которые могут превратить обыкновенную сделку в сущий кошмар. — Лучше всего было бы убедить Лизл уехать куда-нибудь вплоть до того времени, пока все будет сделано. Может, мы могли бы найти для нее местечко в Баден-Бадене. Она всегда говорила, что хотела бы провести там свободное время.

Взглянув на меня, он криво усмехнулся.

— И кому же из нас придется все это объяснять Лизл? — спросил он.

К нашему столику подошел Вилли Лейшнер, чтобы собрать тарелки.

— Что теперь закажете? — спросил он. — Пудинг? — Вилли примерно моих лет, но голова у него совершенно лысая, а большие, загнутые кверху усы, которые он когда-то отрастил в шутку, стали седоватыми от возраста и желтоватыми от никотина.

Мы все трое ходили в одну школу и понимали друг друга лучше, чем своих жен. Лично я — уж точно. Конечно, Вилли знал, мы с Вернером могли в полной мере оценить старые блюда, которые фрау Лейшнер значительно улучшила добавлением яиц и сливок. Он не стал ждать подтверждения. Вытерев пластиковый стол чистой тряпкой, он с ловкостью, которая достигается долгой практикой, водрузил на гору посуды баночки с горчицей. В свое время отец Вилли был выдающимся метрдотелем, и под его началом работала дюжина официантов в длинных передниках и с полосатыми галстуками-бабочками, да еще на подхвате дюжина юношей в белых курточках. Теперь у Вилли с братом для подмоги только пара молодых практикантов, которые по утрам являлись со стеклянными глазами и трясущимися руками.

— Я понимаю, о чем ты думаешь, Вернер, — сказал я, когда Вилли отошел.

— О чем же я думаю? — Он смотрел на почти пустынную улицу сквозь большое зеркальное окно. Вчерашний снег стаял, но похолодало, и даже берлинцы понимали, что низкое серое небо сулит новые снегопады.

— Ты думаешь, что не так уж трудно, ненадолго прилетев в город, переговорить с Лизл, а потом отправиться домой, оставив на тебя дела.

— Ты — это ты, Берни, — сказал он. — Лизл — моя проблема, а не твоя.

— Она касается и меня и тебя, — возразил я. — Что бы ни пришлось сделать, эта обязанность лежит на нас обоих. Я готов взять отпуск. — Вилли что-то мрачно пробормотал, я старался быть раскованным и оживленным. — Продать дом не так уж трудно. Но мы должны помочь Лизл куда-нибудь перебраться. Куда-нибудь, где ей будет хорошо, — неопределенно добавил я.

— Я еврей, — неожиданно сказал Вернер. — И был рожден во время войны. Мое имя Яков, но меня стали звать Вернером, потому что это звучало по-арийски. Лизл прятала моих родителей. Она делала это не из-за денег, которых у них не было. Она рисковала жизнью. Нацисты отправляли людей в концлагеря за куда меньшие прегрешения. Я так и не знаю, почему она пошла на такой риск. Порой я спрашивал себя, мог бы, говоря по правде, я такое сделать для в общем-то незнакомых людей. И не уверен, что смог бы. Но Лизл дала им приют и, когда я родился, спрятала и меня тоже. А потом мои родители умерли и Лизл воспитывала меня, словно я был ее собственным ребенком. Теперь ты понимаешь?