"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 352

— Мы не можем оставить их в таком положении, — сказал я.

Все закивали. Первым делом надо согласиться даже с неправильным ответом, поскольку это соответствует этике департамента.

— Они неплохо снабжали нас, — сказал Дики. — Конечно, ничего особенного. Просто работали в литейном производстве, но нас никогда не подводили.

— Я бы хотел выслушать мнение Сэмсона, — прервал его заместитель. Он крутил в пальцах тоненький золотой карандашик. Затем, положив обе руки на блокнот, откинулся в кресле, поднял на меня глаза и ободряюще улыбнулся.

— Нам придется предоставить событиям течь своим чередом, — наконец сказал я.

— Продолжайте, — голосом церемониймейстера произнес заместитель.

Я откашлялся.

— В данной ситуации мы ничего не можем сделать. Нам остается лишь ждать развития событий.

Все повернулись, желая увидеть реакцию заместителя.

— Я думаю, в этом что-то есть, — сказал он наконец. Дики Крайер улыбнулся, не скрывая облегчения, поскольку кто-то наконец принял решение. Особенно его радовало решение ничего не делать. Потянувшись, он запустил руки в курчавую шевелюру и, оглядывая помещение, закивал. Затем бросил взгляд на клерка, который записывал все, что тут говорится, дабы убедиться, что тот ничего не упустил.

Ну, свои деньги за этот день я уже отработал. Сказал именно то, что они хотели от меня услышать. Теперь в течение суток или около того ничего не случится, если не считать, что группе польских рабочих при соблюдении всех правил асептики и в присутствии стенографа будут вырывать ногти.

Раздался стук в дверь: доставили поднос с чаем и бисквитами. Биллингсли, может, потому что он был самым молодым из нас и менее других поражен артритом или потому, что хотел произвести впечатление на заместителя, расставил чашки с блюдцами и расположил на полированной поверхности стола чайник с заваркой и молочник.

— Овсянки бы с шоколадом! — провозгласил Гарри Стренг. Я поднял на него глаза, и он подмигнул. Гарри понимал, что к чему. Гарри сам провел достаточно времени на лезвии бритвы, чтобы догадываться, о чем я думаю.

Он налил мне чаю. Я взял чашку и отпил несколько глотков. Они скользнули по пищеводу почему-то струйкой кислоты. Заместитель, склонившись к Биллингсли, спросил у него о причине простоя компьютеров в «Желтой субмарине». Биллингсли ответил, что от этих «электронных игрушек» вечно приходится ждать неприятностей. Заместитель сказал, что таковых не должно быть, если за оборудование уплачено два миллиона фунтов.

— Бисквит? — предложил Гарри Стренг.

— Нет, спасибо.

— Насколько мне помнится, вы предпочитаете овсянку с шоколадом, — с сардоническим выражением лица повторил он.

Я слегка наклонился, чтобы увидеть текст, который заместитель набрасывал в своем блокноте, но там были только завитушки: сплетения сотен концентрических кругов с жирной точкой в середине орнамента. Побег невозможен; решения нет; вообще ничего нет. Я предположил, что именно такой ответ на свой вопрос он ожидал услышать, и я его высказал. Десять из десяти, Сэмсон. Можете идти и получать свои двести фунтов.

В соответствии с общепринятым протоколом предполагалось, что даже самые занятые из нас могут покинуть зал, лишь когда заместитель допьет свой чай. И в ту минуту, когда он наконец двинулся к дверям, Морган — самый раболепный приверженец ГД — влетел с раскрасневшимся лицом, в накинутом на плечи плаще, держа перед собой, как алтарную свечу, короткий сложенный зонтик.

— Простите, что опоздал, сэр. К сожалению, у меня вышла из строя машина, — выпалил он со своим звонким уэльским акцентом и закусил губу. Краска возбуждения сползла с его лица, явив необычную бледность.

Инцидент явно не понравился заместителю, но он проявил исключительную сдержанность.

— Мы справились без вас, Морган, — сказал он.

Когда он вышел, Морган взглянул на меня, не пытаясь скрыть глубокую ненависть. Видимо, он решил, что его унижение — дело моих рук, или, возможно, ему не понравилась роль свидетеля, в которой я оказался. В любом случае, если бы департаменту понадобился могильщик, чтобы похоронить меня, Морган с энтузиазмом взялся бы за эту работенку. А может, он уже копал мне яму.

Я спустился вниз, испытывая облегчение после утреннего совещания. Омрачала настроение лишь перспектива разбирать груды бумаг, скопившихся в моем тесном кабинетике. Ими был завален стол у окна. Взгляд мой упал на две тщательно упакованные подарочные коробки, одну из которых украшала надпись «Билли», другую — «Салли». Их доставил фургон от «Харродса» вместе с карточками, на которых слова «С глубокой любовью от мамочки» не были написаны рукой Фионы. Я собирался вручить подарки ребятам еще до Рождества, но оставил их здесь. В предыдущее Рождество она тоже прислала подарки, и тогда я положил их под елку. Дети прочитали сопроводительные открытки без каких бы то ни было комментариев. Но в этом году мы встречали Рождество в нашем новом домике, и мне не хотелось, чтобы в нем чувствовалось присутствие Фионы. Переезд дал мне возможность избавиться от ее личных вещей. Я хотел начать все с чистого листа, но присутствие двух коробок, которые всякий раз бросались мне в глаза, когда я входил в кабинет, решительно не облегчали эту задачу.

На столе царил сущий бедлам. Моя секретарша Бренда исполняла обязанности двух канцеляристок, которые то ли больны, то ли беременны, то ли черт знает что, и мне предстояло самому разбирать недельный завал, образовавшийся, пока я отсутствовал.

Первым делом я занялся посланием с красной полоской, означавшей срочность. Эти послания, распоряжения, задания и советы поступали каждые полчаса. Слава Богу, Бренде хватило сообразительности не отсылать их мне в Вашингтон. Ну а теперь я вернулся в Лондон, и они придумают что-то еще, дабы вытащить все-таки Джима Приттимена в Лондон. И тогда компания зажившихся старых перечниц из Центрального фонда будет поджаривать его на медленном огне, тщательно пытаясь сделать ответственным за свою собственную некомпетентность.

Я уже было кинул все эти материалы в корзинку для секретных документов, когда обратил внимание на одну подпись. Биллингсли. Биллингсли! Чертовски странно, но он ни слова не спросил в конференц-зале о том, как прошла поездка. Его страстное желание добраться до Приттимена, если не сказать — одержимость, с которой он этого добивался, претерпела какие-то решительные изменения. Это было свойственно таким людям, как Биллингсли, да и многим прочим в департаменте: они внезапно впадали в панику, сменявшуюся потерей памяти.

Словом, я бросил бумаги в корзинку и постарался забыть о них. Не было никаких оснований доставлять хлопоты Джиму Приттимену. С моей точки зрения, он был просто дурак, который внезапно испытал необоримую тягу к земным радостям. Мог дать показания и остаться пай-мальчиком: у него была возможность выкрутиться и не раздражая их. Но я подумал, что ему нравилась конфронтация. Пожалуй, имеет смысл предельно затушевать эту историю. Когда дело дойдет до письменного отчета, я не стану передавать решительный отказ Джима, намекну, что он продолжает размышлять. А до того, как у меня потребуют отчет, вообще буду молчать.

С Глорией мы встретились за ленчем в ресторане. Неплохое знание венгерского недавно обеспечило ей работу на нижних этажах — продвижение, связанное и с большей зарплатой, и с большей ответственностью. Я прикинул, что, по их мнению, этого будет более чем достаточно, чтобы заставить ее забыть обещания оплатить расходы на Кембридж. Новая работа Глории означала, что теперь мне придется видеть ее куда реже, и ленч предоставлял единственную возможность обсудить днем наши домашние дела: если пригласить Крайера на обед, не будет ли это воспринято как вызов по отношению к другим? Где найти адрес химчистки? Почему я открыл новую коробку консервов для Маффина, когда предыдущая еще полна наполовину?

Я спросил, что слышно про ее заявление об уходе, втайне надеясь, что она переменила намерение. Но Глория стояла на своем. Когда я завел разговор о грибном соусе для зимнего салата, она сообщила мне, что получила известие от своей подруги: та нашла ей в Кембридже удобную комнатку, которую Глория скорее всего сможет снять.