Ведьмы графства Эссекс, стр. 32

– Где Бельдэм Уэст? – спрашивает он.

– В «Красном льве», – не задумываясь, отвечаю я. – По крайней мере, она собиралась пойти именно туда.

Я спрашиваю его, обязательно ли меня связывать. Хопкинс не отвечает. В суматохе обыска раздается жуткий вой, потом крик, потом отвратительный, мерзкий хруст. Я пытаюсь подняться, но Хопкинс толкает меня назад. Констебль торжествующе кричит из спальни, что он убил его насмерть, и появляется в гостиной, тяжело дыша, с дубиной наперевес, неся в свободной руке искалеченный мешок с костями и окровавленным рыжим мехом.

– Вышибли ему мозги, сэр, – говорит он, красуясь перед Хопкинсом, – просто замечательно.

У него в руке висит обмякший Уксусный Том. Или то, что было Уксусным Томом, а теперь – мешанина из раскуроченного меха, мяса и крови, и кровь вытекает из прорех. И я думаю, насколько хрупко то, что поддерживает жизнь, сохраняет тепло внутри и силу снаружи. Я закрываю рот рукой, чтобы не дать захватчикам насладиться моим всхлипом. Констебль передает всклокоченный мех Хопкинсу, который хмуро осматривает его.

– Есть еще? – спрашивает он.

– Больше не видно, сэр, – отвечает констебль, вытирая большую руку о штанину брюк. – Хотя на заднем дворе есть куры, – с надеждой добавляет он.

– Это просто кот! – слышу я свой голос (и всхлип). – Кот, сэр.

Хопкинс вздыхает.

– Да, кот, – повторяет он ошарашенному констеблю, возвращая ему трофей за загривок. – Бросьте это в мусорную кучу.

Передняя лапа Тома дергается. Три капли крови на голых досках стола. Я не могу смотреть на раздробленную голову – я заставляю себя не смотреть на раздробленную голову. Я чувствую вкус желчи, поднимающейся к моему горлу, – будто холодный палец, будто маска позора давит мне на корень языка [12], и в голове становится пусто. Следующее, что я чувствую – дождь на затылке и покачивание рысящей лошади подо мной. Я лежу, перекинутая через колени незнакомца, в глазах двоится, я чувствую, что меня везут вниз, вниз по склону. Бесполезно, бесполезно. Желчь снова подступает к горлу.

Вредительницы, сосуды греха, я вижу, как наш домик становится меньше, исчезает. Он превращается в размытую, черную фигуру, теряющуюся в дыме от факелов, окруженную танцующими пятнами огней.

Нашлись мужчины, которые не присоединились к мрачной процессии Разоблачителя ведьм, поднимавшейся на Лоуфордский холм, – а вместо этого пошли пить в город, чтобы обсудить это событие. Они толпятся под навесом рынка, пол которого устлан истоптанной грязью и сеном. Они теснятся по трое вдоль узкой мостовой у «Королевского оленя», где над их головами раскачивается вывеска с изображением белого оленя, обвешанного золотыми цепями.

Им интересно, кто из нас умеет летать. Им интересно, с которой из нас предпочитает резвиться Сатана. Хорошая ночь для петушиных боев – лучшая для двух шлюх Мэннингтри.

«Красный лев», притулившийся на углу деревенского пастбища, забит до отказа. От столика к столику переходит плутоватый человечек в серой шапочке, торгующий осколками изумрудного и алого стекла размером с ладонь; по его словам, это осколки витража, который приверженцы парламента выбили из окон великого собора в Уинчестере, хотя он не может объяснить, как они оказались у него. Мужчины Мэннингтри делятся на социальные группы по питейным заведениям так же незыблемо, как и по церковным скамьям; и в «Красном льве» обитает худший сорт: по большей части это убогая, совершенно неграмотная масса, у которой зубов меньше, чем пальцев. И поэтому, когда вбегает парень и сообщает собравшимся, что Разоблачитель ведьм и его благочестивые помощники взяли меня – «девчонку Уэст», – новость приветствуется не демонстрацией великоправедного триумфа, а всеобщим недоуменным ропотом. Матросы, контрабандисты, оскопители скота, бродячие торговцы и пахари, толпящиеся у бара, не принимают особого участия в этой интриге, но наблюдают за ней с мягким отстраненным интересом, как меннониты [13], увидевшие кулачный бой. Несчастья и страдания для них слишком обыденны, чтобы приписывать их высшим силам или инфернальным существам, а охота на ведьм, как и охота на все остальное, – не более чем развлечение джентри [14].

– Возвращайся, когда девчонку будут вешать, – окликает паренька какой-то шутник из угла, – хотя бы будет над чем позабавиться.

Мне хочется верить, что в тот момент кровь моей матери застыла. Несомненно, она знала, что это произойдет, но, вероятно, не подозревала, что так скоро. Вот она стоит одна у двери во двор для телег, с полупустой кружкой пива, а ее единственное дитя – в руках закона, ее ресурсы внезапно сократились до того, что она взяла с собой, когда со мной прощалась, уходя из дому ранее тем вечером, в предвкушении нескольких пустых часов за выпивкой. Египетский день [15]. Возможно, неуклюже проведя инвентаризацию карманов фартука, она обнаруживает там всего лишь наперсток, иголку, потрескавшуюся глиняную трубку и несколько грошей. Несомненно, она гадает, почему я не сбежала.

Скорее всего, на мгновение она задумывается о том, чтобы сделать это самой. Но она этого не делает. Вместо этого она кричит: «Куда они ее забрали, парень?» – и проталкивается к входу в трактир, где, переводя дух, стоит гонец в поношенных штанах, его щеки блестят после длительного забега из Лоуфорда. В то время как устрашающая Бельдэм Уэст уставилась на паренька, в зале воцаряется тишина.

– Ну, – говорит Мозес Степкин, мелкий разносчик, – это ли не сама Повелительница Ада!

– Князь воздуха хорош в постели, Нэн? – говорит другой, изображая бедрами недвусмысленные движения.

– Фу, джентльмены! – рявкает моя мать, расставляя ноги и уперев руки в боки. – Вам хорошо известно, что этот пуританский идиотизм чреват беззаконием. Но вам-то что за дело? Забулдыги и проходимцы, что с вас взять, кроме ваших жизней, да и те вряд ли стоят хлопот.

Ее нападки встречены неприличным весельем – все чокаются, кружки звенят, дешевое пойло выплескивается на столешницу.

– А теперь, – Энн повышает голос, перекрикивая шум, – будьте добры, скажите, куда этот так называемый Разоблачитель ведьм забрал мою дочь?

– В постель, если у него есть хоть капля здравого смысла! – кричит Джон Бэнкс, что приводит к новому взрыву веселья (Боже, храни нас всех от мужчин, когда они напиваются вместе). Мать топает ногой с досады.

– Почему бы не спросить у него самого? – спрашивает стоящий у выхода только что прибывший человек с бегающими глазками, срывая шляпу и приглаживая рукой волосы. – Встретил его по дороге сюда, похоже, господин Хопкинс с людьми констебля движутся в эту сторону через пастбище.

Упоминание о констебле быстро пресекает общее веселье. Контрабандисты и карточные шулеры в темных плащах бурча направляются к задней двери, продавец стекла прощается со своим товаром через открытое окно в живую изгородь. Мать кивает.

– Благодарю вас, сэр, – говорит она, – и – думаю, я так и сделаю.

Она расправляет плечи и выходит на улицу, вызывая шквал активности – оставшиеся завсегдатаи «Льва» в состоянии сильного возбуждения хватают шляпы и плащи и выходят вслед за Бельдэм на Саут-стрит. Навстречу своей погибели или к погибели Хопкинса – никто не может сказать наверняка, чего бы он предпочел или чего ожидает; но безусловно, это будет событие, которое стоит увидеть.

Идти им приходится недолго. Дождь усилился – превратился в настоящий ливень. Моя мать стоит у горла Саут-стрит, на вершине холма, когда Хопкинс и его благочестивое сборище огибают угол у подножья и начинают подъем к «Красному льву»; факелы шипят под струями падающей воды. Разоблачитель ведьм скачет впереди.

– Мэтью Хопкинс! – моя мать выкрикивает это имя на всю улицу.

Отряд Разоблачителя ведьм притормаживает у подножия холма. Раздается ропот, но Хопкинс поднимает руку, призывая к тишине.