Ведьмы графства Эссекс, стр. 20
Хопкинс возбужден. Возбужден, как возбуждаются мужчины, когда читают о войне или турецких танцовщицах. Его зрачки расширены, черный локон прилип к уголку рта. Солнечный лучик, должно быть, пробился из-за туч и светит мне в спину через окно, потому что на пыльных досках вырастает моя тень и касается его сапог.
– Я ничего не видела, сэр, – настаиваю я. – И тем более не призывала.
Хопкинс делает шаг ко мне.
– Разве Бельдэм Уэст не ваша мать? Она произнесла проклятие, когда господин Бриггс играл на набережной. Ее собственные спутницы рассказали мне про это.
Я издаю звук, выражающий что-то среднее между страхом и радостью.
Он ничего не знает о моих духовных проступках. Его интересует моя мать. Как всегда, моя мать, Бельдэм Энн Уэст, корень всех проблем, ось скрипучего колеса. Тело, в котором выросла я, словно раковая опухоль.
– Господин Хопкинс, – говорю я твердым и ясным голосом. – Сэр, если бы слова моей матери имели бы хоть какой-нибудь вес, я бы скакала верхом на невидимой лошади до самого Молдона и обратно.
Я скрещиваю руки на груди.
– Мать и дочь, – говорит он, продолжая сокращать расстояние между нами, – совсем одни, в доме на склоне холма.
Он улыбается.
– Говорят, когда женщина думает в одиночестве, она замышляет дурное.
– Если вы думаете, что у меня есть знания и средства, чтобы причинять кому-либо вред, сэр, – говорю я, – тогда, возможно, вам следует быть более осторожным со мной. А сейчас я хочу уйти.
И когда я это говорю, я понимаю, что уже делаю это. И прежде чем Хопкинс снова успевает шевельнуться, я протискиваюсь мимо него и выхожу из комнаты. В коридоре царит суматоха – женщины, привлеченные воплями Томаса, стоят в растерянности, я прохожу мимо, задевая по дороге к лестнице госпожу Харт, кровь стучит в ушах. На кухне я хватаю свою шаль и выбегаю через дверь, оставляя позади ошеломленную Хелен Кларк и корзину с пожелтевшими яблоками.
Эта обвиняемая признается, что около шести недель назад Дьявол явился ей в ее доме в образе белой собаки и что она называет этого фамильяра Элиманзером; и что эта обвиняемая часто кормила его кашей на молоке; и что упомянутый фамильяр говорил с этой обвиняемой внятно и велел ей отречься от Христа, чего она никогда не хотела, но затем она согласилась, но она полностью отрицает убийство дочери упомянутого Эдварда Парсли.
12. Месса
Он осторожно достает яблоки из корзины, по одному, внимательно осматривая каждое. Всего шесть яблок. Иссохшие ломкие черенки; холодная, уже потерявшая упругость плоть под дряблой, ноздреватой, желтушной кожицей.
В качестве эксперимента он швыряет одно из них в огонь и садится к самому очагу, наблюдая, как оно горит. Запах, хотя и едва уловимый, – одновременно сладкий и едкий, как от конского навоза. Эпидерма медленно пузырится, затем трескается; шипенье вытекающих соков – и через несколько минут остается лишь обугленная сердцевина и два ошметка опаленной кожуры, напоминающие надбровные кости черепа.
Второе он пронзает длинным железным гвоздем. Когда он вытаскивает гвоздь, раздается приятное влажное «чмок». Он подносит поблескивающий металл к пламени свечи и нюхает соки на нем. Он дотрагивается до них языком, но железо перебивает сладость яблока и оставляет во рту привкус крови. Третье яблоко он разрезает точно пополам. Черные косточки в белой мякоти – половинки яблока походят на маленькие комичные совиные лица (он везде и всюду видит лица – в серых водах реки, в цветах, в тенях). Четвертое он просто оставляет на подоконнике, чтобы наблюдать за ним. Пятое закапывает во дворе, не очень глубоко.
Шестое он прижимает к губам, сидя в кресле у камина тем же вечером, когда Джон Стерн, лениво перелистывая туда-сюда липкие страницы «Увещеваний» Джона Мильтона, спрашивает:
– Есть ли новости от Бриггсов, Мэтью?
Мэтью Хопкинс вздыхает:
– Состояние мальчика мало изменилось.
– Ну, что ж. По крайней мере, неизменность симптомов свидетельствует о том, что он не притворяется.
Стерн листает брошюру, почесывая переносицу. Джон Стерн – бледный, болезненного вида мужчина тридцати с лишним лет, подающий надежды и не оправдывающий их, сплошь ходячее опровержение тезиса, что этот возраст является расцветом хоть чего-нибудь. Он расплывается и растекается, стремясь заполнить пространство, которое ему обеспечили деньги. Мэтью обнаруживает, что в ничем особо не примечательной, по общему мнению, внешности Стерна есть что-то, вызывающее немедленное отвращение. Он чем-то напоминает пузырь на молоке – этакая колышущаяся белесая оболочка. Но, следует признать, у него есть связи, и он их весьма активно использует, чтобы помочь Хопкинсу обосноваться в Мистли.
Постоялый двор «Торн» расположился ровно в том месте, где дорога круто поворачивает на Харидж, где река в своем устье становится широкой и глубокой. Свежевыбеленный, «Торн» выглядит чище всего, что есть в округе, за исключением лебедей, плавающих в Лесничьем пруду. Сегодня здесь пусто – мало кто готов оставить домашний очаг и выйти на пронизывающий холод. Упомянутые джентльмены используют гостиную в дальней части нижнего этажа.
– Неважно, притворяется он или нет. Никто не смог бы подделать несуществующее, – рассуждает Хопкинс.
Стерн на мгновение откладывает брошюру и хмурится, пытаясь уловить суть высказанного Хопкинсом аргумента. Стерн не вполне понимает его, но знает, что он наверняка имеет под собой основание. Хопкинс вздыхает и поясняет:
– Даже если мальчик всего лишь изображает околдованного, это означает две вещи. Первое, что-то внушает ему такой ужас, раз он дошел до таких крайностей. Второе, он где-то приобрел знание о том, каким образом проявляется колдовство. Порок процветает в этом городе, незаметно и безнаказанно. Первыми его всегда ощущают невинные. Из уст младенцев и грудных детей…
– Псалтирь, восемь-четыре, – будто на уроке отвечает Стерн, с уверенностью отличника.
– Восемь-три.
Стерн краснеет.
– Это правда, – признает он, прочищая горло. – Мне не приходит в голову, где мальчик вроде Бриггса мог бы узнать о подобных вещах. Колдовство, одержимость… В наших краях давно не слышно про ведьм, наверное, уже целое поколение или больше… Полагаю, со времен старой Мэри Кларк… Было, конечно, то дело в Сент-Осите…
Хопкинс заинтригован.
– Кларк, говорите? Служанка Бриггсов имеет к ней какое-то отношение? Хелен, кажется…
На самом деле Хопкинс уверен, что девушку зовут Хелен, потому что Хопкинс ничего не забывает.
Но он считает, что пока рано привлекать лишнее внимание к своим подозрениям.
Испуганная ведьма может ускользнуть или, хуже – прибегнуть к своим средствам.
Стерн потирает щеку и делает глоток вина.
– Нет-нет. Она была матерью Элизабет Кларк, хоть и сложно поверить в то, что эту старуху когда-то родили, – усмехается он. – В то время я был мальчишкой. Мы купали [7] ее в нашем пруду, здесь неподалеку. – Он с ностальгией смотрит на стропила, а затем добавляет: – Хелен – старшая дочь вдовы Лич.
Хопкинс задумчиво кивает, прижимая яблоко к небритой щеке.
– Лич. Между прочим, многие полагают, что склонность к колдовской ереси передается от матери к дочери. Подавляющее большинство авторов сходится в этом. То ли потому, что мать склоняет дочь присоединиться к ее сговору с Дьяволом, то ли вообще из-за присущей слабому полу духовной немощности, просто более усугубленной, что делает их особенно уязвимыми перед его соблазнами…
– Что ж, – бормочет Стерн, поднимаясь с кресла и натягивая пальто, потому что у него недостает терпения слушать заумные речи Хопкинса, – в это легко поверить, глядя на старую хрычовку вроде матушки Кларк.
Он берет свою широкополую шляпу.
– Уже поздно, Мэтью. Лучше мне отправиться к себе на ферму, пока Агнесс не принялась беспокоиться, что я сам угодил в когти Сатаны, – он со смешком запрокидывает голову и, осушив последние капли вина, приподнимает брови. – Мм… Благодарю за кларет.