Серебряный лебедь, стр. 11

— Отвези ее домой. — Бишоп не смотрит на меня, он смотрит прямо на Нейта.

— Мы не можем этого сделать, — рычит Брэнтли из темного угла, его толстовка все еще закрывает лицо. Бишоп тоже все еще одет в нее, вместе со свободными дорогими на вид потертыми джинсами.

На этот раз Бишоп смотрит прямо на Брэнтли.

— Мы забираем ее домой.

— Эм, не хочу быть занозой в заднице или что-то в этом роде, но вы, ребята, должны мне объяснить. Вы вытащили меня из постели в три часа ночи, похитили, а потом… — На этот раз я смотрю прямо на Бишопа, его глаза смотрят прямо из-под капюшона. Черт. Сосредоточься. — Целуешь меня. Что, черт возьми, происходит?

— Ничего, что касается тебя, — говорит Бишоп, не сводя с меня глаз. — По крайней мере, не сейчас.

— Хм, видишь ли, у меня проблема с этим…

Его рука тянется ко мне, а затем он грубо тянет меня, пока я не оказываюсь у него на коленях, оседлав его.

— Что ты делаешь? — Толкаю его в грудь. Твердая грудь — проверено!

Одна его рука скользит вверх по моей спине, а затем к затылку, в то время как другая остается сжатой на моем бедре. Он тянет мое лицо вниз, чтобы встретиться со своим, пока его губы не скользят по моим.

— Вот, что, черт возьми, я хочу сделать. А теперь сделай нам всем одолжение и закрой свой гребаный рот.

Я захлопываю рот, мои зубы втягивают нижнюю губу. Его взгляд падает на мои губы, прежде чем вернуться к глазам.

— Я только что поняла, что все еще в пижаме. Да, я хочу домой. Отвези меня домой. — Слезаю с его колен, и через несколько секунд его хватка ослабевает. Плюхнувшись рядом с ним, я смотрю на Нейта. — Пошел ты.

— О, ты любишь меня.

— Нет, я почти уверена, что нет.

— Конечно, — он улыбается мне. — Прости, котенок.

— Нет. — Я качаю головой, распуская волосы из конского хвоста, прежде чем запустить в них пальцы и стянуть их обратно на макушку. — Я также не в восторге от котенка.

— Но это мило, — Нейт усмехается.

— Вот именно, а я — нет.

— Верно, — бормочет Брэнтли. — Она чертовски раздражает. Назови ее... крысой.

Я отмахиваюсь от него, и его глаза темнеют, но не так, как у Бишопа. А так, чтобы у меня мурашки побежали по позвоночнику, потому что я на сто процентов уверена, что он ненавидит меня.

Мы возвращаемся на нашу частную подъездную дорожку, и когда машина останавливается, я вылетаю из салона.

— Подожди! — Нейт останавливает меня. — Я серьезно, сестренка. Ты никому не можешь рассказать о том, что произошло сегодня вечером.

— Что, черт возьми, произошло сегодня вечером? — спрашиваю я, глядя на них всех.

— Мы... Я не могу говорить об этом с тобой.

— Тогда зачем, черт возьми, меня похищать? — Теперь я смотрю прямо на Нейта. — Почему бы просто не сказать мне: «О, эй, хочешь поиграть в «Правду или действие?» черт, Нейт!

— Черт, — ворчит он, а затем смотрит на Бишопа. — Мы должны были это сделать.

Бишоп пожимает плечами.

— Никогда не играл в эту гребаную игру и не собираюсь начинать. — Затем Бишоп смотрит на меня. — И мы не об этом, Китти.

— Ой! Нет тебя…

Нейт выталкивает меня и захлопывает дверь. У меня отвисает челюсть при виде закрытой двери как раз в тот момент, когда «Хаммер» начинает отъезжать. Я поднимаю руку и отмахиваюсь от них, не сомневаясь, что они видят еще меня, прежде чем я поднимусь по мраморной лестнице, а затем к тяжелым двойным дверям. Зевок срывается с моего рта, и когда я вижу большие часы, висящие на стене в гостиной, я понимаю, почему. Солнце вот-вот взойдет, и я не хочу рисковать разбудить Татум или заставлять ее спрашивать, где я была, поэтому иду в гостиную. Сняв обувь, снимаю плед со спинки дивана и сворачиваюсь калачиком на теплом мягком одеяле.

ГЛАВА 11

МОЯ НОГА КАЖЕТСЯ ТЯЖЕЛОЙ. И первое, что я чувствую, это запах — бекон! Мои глаза распахиваются.

Татум входит в гостиную со сковородкой в руке, ее волосы уже гладко вытянуты утюжком.

— Вставай, нам нужно позавтракать, а потом нужно идти.

Я со стоном откидываюсь на спинку дивана.

— Школа.

— Да! — шипит она. — Школа! И кстати, если мой храп так тебя раздражал, тебе следовало выгнать меня. Тебе не обязательно было спать здесь.

— Нет! — Я качаю головой. — Дело не в этом. Мне просто трудно спать с другими людьми. — Это не совсем ложь. На самом деле я не самый лучший спящий, когда дело доходит до того, чтобы спать рядом с другими людьми. Начинаю беспокоиться. Я слишком часто дышу? Что, если я случайно прикоснусь к ним во сне? Не в сексуальном смысле, но да, что, если в сексуальном смысле? Я не очень хорошо справляюсь с этим. Мне гораздо удобнее спать одной. Кроме того, я не делюсь одеялом. Никогда.

Татум закатывает глаза, чувствуя мою ложь, но не зная, в какой части и почему.

— Давай. Пора завтракать.

Я встаю с дивана.

— Я буду через секунду. Собираюсь запрыгнуть в душ.

Поднимаясь по лестнице, захожу в свою комнату и подумываю проверить, в своей ли комнате Нейт, но передумываю. Мудак. Я не знаю, что, черт возьми, произошло этим утром. Хочу ли знать больше? Да, наверное. Злюсь ли я больше всего на свете? Да. И также пришла к выводу — между моим путешествием с дивана в мою комнату, — что они серьезно хреновая группа друзей. Они не только резкие, таинственные и властные, но и... привлекательные. Именно поэтому я должна держаться от них подальше любой ценой. Особенно от Бишопа Винсента, черт возьми, Хейса. Ублюдок поцеловал меня! И... и мне это нравилось.

Проклиная себя себе под нос, делаю мысленную пометку пойти пострелять после школы. Поскольку сегодня пятница и, без сомнения, Татум захочет что-то сделать в эти выходные, будет лучше, если я сделаю это пораньше. Стягиваю армейские зеленые узкие брюки и белую майку, прежде чем скользнуть в душ и смыть всю вчерашнюю херню.

Втирая кондиционер в волосы и наслаждаясь тишиной комнаты Нейта, я бы сказала, что он не пришел домой прошлой ночью. Вот тебе и «Я должен заботиться о тебе», лживая задница.

Выйдя из душа, стягиваю полотенце и быстро вытираюсь, прежде чем одеться. Распустив волосы, наношу легкий макияж, позволяю темным волнам свисать по спине, а затем надеваю кожаные браслеты плюс тот, который мне подарила мама, прежде чем ушла. Это кожаный браслет-шарм Pandora. Мы покупали новые шармы для него на каждый важный момент в моей жизни. По словам мамы, даже окрашивание моих волос было определяющим моментом, так что да, у нас был шарм и для этого. Вытирая конденсат на зеркале, я изучаю свое лицо, скользя бальзамом по губам. У меня угловатая, острая челюсть, пухлые губы и карие глаза. Ресницы длинные, густые и натуральные, а моя кожа имеет естественное золотое мерцание от испанского наследия матери. Я не думаю, что на меня неприятно смотреть, но во мне также нет ничего примечательного. Особенно, если поставить меня рядом с кем-то вроде Татум или Тилли.

Возвращаясь на кухню, я вижу, что Татум уже сидит на барном стуле, поглощая свой завтрак.

— Приятно знать, что ты чувствуешь себя как дома, — я смеюсь, направляясь туда, где она поставила мою тарелку.

— Ну, ты знаешь. Вся эта еда, и никто ее не ест? Это преступление.

Я фыркаю, беря половинку рогалика.

— Мой отец будет дома в этот понедельник.

— Ммм, — говорит Татум, слизывая майонез с пальца. — Твой дом кажется таким же пустым, как и мой. Без обид.

— Никто не обиделся, и раньше такого никогда не было. — Я вгрызаюсь в жирный завтрак. — В любом случае, — бормочу я, проглатывая еду и делая глоток сока. — Я бы не отнесла тебя к тем, кто ест такую еду.

— Я раньше не любила, — застенчиво говорит она. Я не хочу вдаваться в подробности того, что она имела в виду, поэтому просто сосредотачиваюсь на еде. Поев, мы опустошаем тарелки и выходим из дома, и утреннее солнце падает на нас обеих. Снимаю очки, когда девушка подает звуковой сигнал своей машине.

— Наверное, пора в школу! О, эх, насчет сегодняшней вечеринки, ты собираешься написать Тилли, чтобы передать ей детали?