Системный Кузнец XVI (СИ), стр. 9

— Крепин.

— А ещё есть у меня заказ на решётки, — не останавливаясь, продолжал он, и пальцы его мяли ткань фартука. — Канавки в Тихом Проулке перекладывают по осени, там решёток надо штук сорок, я один столько не осилю…

— Крепин, — повторил я тихо.

Старик замолчал. Некоторое время он сидел, глядя в землю, и я слышал, как за навесом мальчишка качает мехи и как шипит вода в баке.

— Не спрашивай меня больше про это, — сказал он наконец, и в голосе его не осталось ничего суетливого. — Я тебе про Виго рассказал всё, что своими глазами видел. Как ковали вместе — видел. Как сталь он брал — видел. Как оснастку выносили со двора, я тоже видел, стоял там, и молчал вместе со всеми. А дальше начинается то, чего я не видел, и говорить про то не стану.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них страх.

На площади, когда его травили за чужой клинок, страх у него был другой — крикливый, суетливый, страх человека, которого прилюдно раздевают догола и который не умеет за себя постоять. Сейчас передо мной сидел старик, отлично знающий, чего он боится, и будто знающий это давно.

— Понял, — сказал я. — Не буду.

— Ты не думай, я не со зла. — Он торопливо потянулся за кружкой, отпил и поморщился, потому что отвар успел остыть. — Я тебе добра желаю, сынок. Ты человек хороший, я это в тот же день понял, как ты за меня перед толпой встал. Только двор тот… — Крепин осёкся. — Возьми ты Тихий Проулок, о котором говорил мне. Кровля там просела, ну так кровля дело наживное, подведёшь балку за два дня и живи. И сосед этот бумажный тебе не страшен, ты человек молодой, языкатый, отбрешешься.

— Может, и возьму.

— Возьми, — повторил он с нажимом и сразу же, будто испугавшись собственного нажима, широко улыбнулся. — А отвару ещё будешь? Я велю подогреть. Старуха моя как узнает, что ты у меня сидел, а я тебя холодным поил, житья мне не даст.

Мы просидели ещё с полчаса, и всё это время говорили о подковах, о цене угля на Рудной пристани, о внуке, которого дочь собирается отдавать в ученики к бондарю, и о том, что кровельщики в столице совсем обнаглели. Старик расслабился, снова начал смеяться, и когда я поднялся уходить, тряс мне руку двумя руками и трижды повторил, чтобы заходил без всякого дела, хоть завтра.

Я шёл обратно через Медный Ряд и раскладывал услышанное.

Человек берёт заказ, влезает в долг под ручательство цеха, заказчик исчезает, долг остаётся. Цех выносит со двора всё, что можно унести, и оставляет наковальню, которую не выдрать из скалы. До этого места история звучала обыденно и объясняла сама себя. Дальше человек пропадает, похорон нет, гвоздя нет, могилы никто не помнит, слухи расходятся в три стороны, и старый мастер, друживший с ним лет двадцать, ходит вокруг этого молчания, как вокруг раскалённой поковки. А в цеховой бумаге на моё прошение стоит пометка про имущественный спор, для которого нужны две стороны.

Мёртвый в споре не участвует.

Дальше снова пошёл в Медный Ряд, хотя внятно объяснить себе, зачем иду, не мог. Мне просто хотелось ещё раз постоять в том дворе. Посмотреть на кладку горна при дневном свете, положить ладонь на рог наковальни, послушать, как ложится звук под навесом. Может, я и правда цеплялся, как сказал Алекс. Может, искал то, чего не заметил в первый раз.

Нино сидел у угловой водокачки на складном стуле и грелся на солнце, положив обе руки на палку. Водоносы уже разошлись, медный ворот блестел, вокруг желоба стояли лужи. Я подошёл и достал медяк.

Старик протянул ладонь, монета исчезла в рукаве привычным движением, но на этом вдруг всё остановилось. Ключ он доставать не стал. Слезящийся глаз моргнул, второй посмотрел на меня цепко и снизу вверх.

— Второй раз пришёл, — сказал Нино.

— Пришёл.

— Двор один раз глядят, чтобы решить. — Он поскрёб ногтем набалдашник палки. — Второй раз ходят уже не двор глядеть. Второй раз ходят вопросы задавать.

— Я правда хочу посмотреть ещё раз, — сказал я. — Кое-что упустил в прошлый раз.

Нино прищурился, разглядывая меня с неторопливостью, как оценщик разглядывает подсунутое ему изделие.

— Не верю, — сообщил он и с кряхтением поднялся. — Ну да пойдём.

Мы двинулись вдоль Ряда, и я шёл на полшага позади, глядя в его сухую спину под слишком просторной курткой.

— Правильно, что не поверили, — сказал я ему в затылок.

Старик остановился и обернулся.

— У меня всего один вопрос, — продолжил я. — Виго жив? История про то, что он помер, точная? Или есть что-то, чего никто не знает?

Нино стоял и смотрел на меня. Я слышал, как за ближайшей оградой кто-то правит косу, как далеко в конце улицы проехала телега, как в водокачке булькнула вода в трубе. Молчал он долго, и мне уже начало казаться, что он сейчас развернётся и пойдёт дальше.

— Я ключ держу и водокачку смотрю, — произнёс он наконец. — Сижу тут с рассвета до вечернего боя, и от сидения этого у меня одна польза: гляжу. А кто много глядит, тот много видит, хоть и знать при том ничего не знает.

Он переложил палку из руки в руку.

— Приходит человек. Раз в месяц примерно, по-разному выходит, иной раз чаще. Капюшон накинут, лица не видать, ростом невелик, а сложен крепко. Стоит вон там. — Старик показал палкой в сторону, откуда начинался поворот к воротам Виго. — Шагах в десяти от мастерской, дальше не идёт. И стоит так, чтоб от меня подальше, за угол прячется, будто я его не примечаю. Постоит, поглядит и уйдёт. Пятый месяц так ходит.

— Когда придёт снова?

— А вот приходил уж, — сказал Нино. — Дней пять тому. Стоял, как всегда, потом ушёл вниз, к Заречью. — Он двинул плечом. — Больше я ничего не знаю и знать не хочу. Только ходить он начал ровнёхонько с той поры, как мастера не стало. Дальше сам складывай в уме, коли ум есть.

Мы дошли до ворот. Нино полез было под куртку за ключом, но я остановил его.

— Не надо. Я уже получил то, за чем шёл.

Старик посмотрел на запертые створки, потом на меня, и в единственном ясном глазу мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

— Ну и ладно, — сказал он. — Медяк-то отработан.

Я поблагодарил и пошёл обратно.

Внутри всё складывалось в одну картину, и картина эта была скверной. Человек в капюшоне, который пятый месяц приходит к чужому двору и не подходит к воротам ближе чем на десять шагов. Который прячется от старика-смотрителя, хотя старик его давно приметил. Который не заходит внутрь, имея на то, судя по пометке в цеховой бумаге, какое-то право.

Так себя ведёт тот, кому нельзя быть увиденным. И тот, кто не может уйти совсем.

Проулок между лавкой замочника и стеной склада шёл под уклон, и в дальнем его конце, там, где кладка расступалась к улице, стоял человек в серо-коричневом плаще.

Я остановился.

Вейт держал под левой рукой свёрток, перетянутый бечёвкой, и, когда наши взгляды встретились, слегка приподнял его — так, как приподнимают шляпу при встрече со знакомым. Никакого движения навстречу он не сделал.

Свёрток этот я видел уже третий раз. Одного размера, одной формы, всегда в левой руке, всегда перетянутый одной и той же бечёвкой.

— Добрый день, — сказал я громко, и голос пошёл по пустому проулку. — Мы ведь уже познакомились. Можете подойти.

Вейт стоял.

— Стало быть, в этот раз моя очередь идти.

Я двинулся вперёд, и он позволил мне пройти шагов пять, а потом повернулся и скрылся за поворотом без спешки, ровным шагом, которым ходят по своим делам жители Пояса. Я прибавил, дошёл до угла и вышел на улицу.

Улица была пуста от лавки медника до самой водокачки. Ни плаща, ни спины, ни движения в дверных проёмах. Я развернул восприятие широко, как разворачивал его в кавернах Иль-Ферро, и прошёлся по улице, по проходам между домами, по чердачным окнам и по крышам.

Ничего. Ни следа Ци, ни отголоска, ни того тёплого пятна, которое человек оставляет в воздухе, простояв на месте хотя бы минуту.

Будто здесь никого и не было.

Глава 3

Утро в «Трёх Балках» вышло тихим, и я дал всем спокойно доесть первую миску, прежде чем заговорил.