Системный Кузнец XVI (СИ), стр. 32

— Когда он последний раз ел твёрдую пищу?

Берта открыла рот, однако ответить не смогла.

— Скажи ты уже, — устало проговорил Мартен. — Сил моих нет каждую ночь горшки таскать.

Я посмотрел на дверь, на обмазанный железом дом, затем на женщину, которая продала всё ради долговой бумаги и держала больного вдали от Пояса. Почему она вообще не вывела Виго к цеховому присутствию раньше? Если мастер жив, возражение вроде как удерживало двор за ним. Достаточно было просто показаться, вроде бы. Вот только живой должник без денег немедленно получал требование о расчёте, после чего имущество уходило с молотка в тот же день, и право присмотра становилось обычным взысканием. Пока Виго считался пропавшим, двор оставался цел. Его болезнь давала надежду на выздоровление, бумага покупала время, Берта собирала монету, меняла горшки и ждала утра, в которое он встанет.

— Ты спрятала его, потому что появление живого Виго запускало немедленный расчёт, — произнёс я. — Долг оплатить было нечем, двор продали бы сразу. Пока он числился пропавшим, цех не мог распоряжаться мастерской целиком, а ты надеялась поставить его на ноги и найти остаток денег. Так?

Берта молчала.

Ну, значит, попал.

Глаза её снова наполнились слезами, и теперь она уже не вытирала их. Дождь стекал по лицу, вода капала с седой пряди, пальцы вокруг зубила понемногу разжимались.

— Пусти их, — раздался из дома слабый мужской голос.

Берта резко обернулась. Зубило выпало, ударилось о землю и осталось возле её сапога.

— Виго…

Колени у неё подломились. Она опустилась прямо в грязь, глядя на дверь, и несколько мгновений, кажется, вообще не понимала, где находится. Мартен бросил рашпиль, подбежал и подхватил её под руки.

— Берта, ну чего ты, давай поднимайся, слышишь? В грязи сидеть надумала, дурная женщина, да помоги же себе хоть малость.

Он поднял её, прижал к плечу и повёл к дому, а у порога обернулся к нам, махнув свободной рукой.

— Чего встали? Заходите уже, коли дошли.

Алекс двинулся первым.

— Я осмотрю его, — бросил он на ходу. — Сделаю всё, что ещё можно.

Ульф поспешил следом, прикрывая Пыха ладонью от дождя, а я задержался возле навеса и оглянулся на проход между угольными штабелями.

Там стоял человек.

Далеко, почти слившись с железной стеной соседней плавильни, он казался частью сумерек, которую свет топки случайно наделил человеческими очертаниями. Средний рост. Плащ, цвет которого в темноте угадывать было бессмысленно. Левая рука занята каким-то свёртком у груди, правая свободно опущена вдоль тела.

Господин Вейт. Видимо, он.

Расстояние оставалось приличным, вроде бы, дождь глушил голоса, печь гудела — хотя хороший практик, если постарается, и сквозь это услышит большую часть разговора, а Вейт, думается, умел такие вещи куда лучше, чем показывал. Внутри неприятно ёкнуло. Потом. Всё потом, ладно? Сейчас в доме лежал человек, чья жизнь стала сроком для чужой бумаги.

Я выдохнул и шагнул через порог.

Комната оказалась единственной. Низкий потолок почернел возле печной трубы, стены были выбелены когда-то давно и теперь проступали серым кирпичом там, где сырость съела покрытие. Возле окна стоял стол, собранный из старых досок; в углу громоздился сундук с продавленной крышкой, у двери висела одежда. Бедность здесь поддерживали в таком порядке, который требовал ежедневного упрямства: тряпки на лежанке были выстираны, бурые пятна всё равно въелись в ткань, пол подметён, посуда расставлена по размеру, и в комнате не нашлось ни одной вещи, брошенной куда придётся.

Кузнечного инструмента тоже не было. И всё же на узкой полке над столом лежал молот.

Хороший ручник, тяжёлый, с ровным бойком и потемневшей рукоятью, отполированной многими годами работы. Берта могла выручить за него несколько серебряных, в Заречье такой инструмент ушёл бы за час, только молот остался здесь, один среди пустых стен, словно хозяин дома ещё собирался подняться и взять его.

У дальней стены стояла лежанка. Под ней темнели толстостенные жаровые горшки, ещё один располагался в изголовье, обмазанный составом цвета старой коры. От сосудов шло мягкое тепло с запахом раковины и трав. На одеяле лежал огромный костяк человека, которого болезнь успела высушить, сохранив прежний размер плеч и рук: кожа отливала воском, борода росла клочьями по впалым щекам, а кисти всё ещё оставались почти вдвое крупнее обычных, с узловатыми пальцами и глубокими следами старых ожогов. Дышал Виго мелко, быстро, каждый вдох едва поднимал одеяло над грудью.

Мы остановились у порога.

Мартен усадил Берту на низкую скамью возле кровати. Она закрыла лицо ладонями, и по дрожи плеч невозможно было понять, плачет она или просто пытается снова научиться дышать. Алекс замер чуть впереди, уже глядя на больного тем внимательным взглядом, при котором окружающие переставали для него существовать. Ульф остался у двери, пригнув голову под притолокой; Пых выглянул с его плеча и погасил шерсть до тускло-рыжего цвета.

Тишина затянулась.

Виго перевёл взгляд с одного лица на другое, задержался на мне и с усилием пошевелил губами.

— Слышал… всё…

— Тогда повторять не буду, — ответил я.

Он прикрыл глаза. Дыхание прошло несколькими короткими толчками, затем губы снова разомкнулись.

— Значит… Крепин…

Я промолчал.

— Не виню, — выговорил Виго. — У старика… своих бед… по горло.

Взгляд медленно скользнул к Берте.

— Берта.

Она не отняла рук от лица.

— Берта…

Женщина опустила ладони. Лицо её словно окаменело, только губы дрожали. Она поднялась, подошла к лежанке и опустилась на колени, затем провела ладонью по его щеке и тихо шмыгнула носом.

Алекс наклонился ко мне.

— Всё очень плохо, — прошептал он.

— Помочь трудно?

Рыжий посмотрел на грудь Виго, прислушался и едва заметно качнул головой.

— Тут уже почти нечем помогать. Конец близко.

Виго пошевелился, устраивая голову удобнее, и указал взглядом на скамью у стены.

— Садитесь.

Я кивнул своим. Мартен принёс табурет из-под стола, Алекс сел, Ульф осторожно опустился на край широкой лавки у порога, проверив её сперва ладонью. Я устроился последним, ближе к лежанке.

— Кто таков? — спросил Виго.

— Кай.

— Северное имя.

— Да.

— У меня тоже… считай, земляк.

— Можно и так сказать.

Он вгляделся внимательнее.

— Откуда?

— Из Каменного Предела.

Виго едва заметно усмехнулся.

— А-а… дикарь.

В этом слове не было злости, лишь старая подколка человека, который сам родился в северных лесах и всё же считал земли выше Арденхольма краем мира. Я тоже усмехнулся.

— Ага. Именно что так.

Виго кашлянул, сразу попытался подавить новый приступ, однако грудь сжалась, и несколько мгновений он бился за воздух. Берта приподняла его голову, Мартен подал сложенную ткань. Когда кашель прошёл, на тряпице осталось тёмное пятно. Виго отвернул лицо и некоторое время просто дышал. Затем вновь повернулся ко мне.

— Кузнец? — спросил он, разглядывая мои руки.

— Кузнец.

— Слышал… как ты там балакал. Про Корону… советников… прочих ублюдков в палатах.

— Значит, стены тут тонкие.

— Или слух у меня… пока добрый. — Виго прикрыл глаза и снова открыл их. — Двор уже не мой, считай?

Я помедлил.

— Дожмут скоро. Уверен.

Берта стиснула край одеяла.

— И деньги… твои… — Виго повернул голову к ней. — Улетят вслед за моррскими голошеями. Я ведь говорил… не надо.

— Я думала, ты встанешь, — произнесла она, и голос сразу надломился. — Думала, смогу ещё дотянуть, собрать остаток, провести тебя через мост. Ты же весной сам сидел. Ты ел тогда. Я думала…

— Дурочка, — выдохнул Виго с улыбкой.

Она тихо рассмеялась сквозь слёзы, прижалась лбом к его руке и продолжила гладить щёку. В комнате снова осталось одно тяжёлое дыхание.

Через некоторое время Виго посмотрел на Алекса.