Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 46

— Ничего себе! — восхитился Ларри

— Так вот, — продолжил я. — Признак первый. Самый простой, и он один стоит остальных четырёх.

— Какой?

— Ты вкладываешься, она — нет. Ларри, в любом деле есть встречное движение. Ты пригласил — она пришла и была тебе рада. Ты подарил — она поблагодарила и сделала что-то в ответ, необязательно деньгами, необязательно постелью, хотя бы вниманием, временем, интересом к тебе. Это дорога с двусторонним движением. А когда ты возишь и платишь третий месяц, а она называет тебя хорошим другом и ходит с другими — это не медленно развивающиеся отношения. Это твоё содержание её.

— Может, ей просто нужно время…

— Ларри. — Я поднял палец. — Запомни четыре фразы. «Мне нужно время». «Я не такая». «Я долго привыкаю к человеку». «Я должна тебя лучше узнать». Каждая из них сама по себе может быть правдой. Все четыре подряд, от одной и той же женщины, в течение месяца, при полном отсутствии хоть одного шага навстречу — это не правда. Это счётчик. По которому ты платишь и платишь. Ну сколько уже можно?

Вторыми подошли сразу две — одинаковые брюнетки, не сёстры, но одетые как сёстры: обе в белых купальниках и в мужских рубашках поверх, обе босиком, обе с одинаковой укладкой. Они попробовали грамотно, с двух сторон, и на секунду я даже подумал, что у них получится.

Олсен развёл руки — вежливо, ладонями вниз, как разводят детей у проезжей части — Дамы! Тут закрыто! Пожалуйста, вернитесь к бассейну!

И ведь послушали! А как не послушать Хэнка? У него такой взгляд, что пронимает до печенок сразу.

— Признак второй, — сказал я Ларри, глядя, как они уходят. — Проверяется за два доллара. Не веди её в дорогое место сразу. Позови на кофе. В аптеку на углу, к стойке, где мороженое и сандвич за шестьдесят центов. Посмотри, что будет.

— И что будет?

— Одна скажет: отлично, обожаю это место, там вишнёвая содовая лучшая в городе. Вторая начнёт объяснять, что она достойна большего, что «Мокамбо-Ловелас» никого ещё не разорил и что ты, видимо, не очень-то и заинтересован. — Я пожал плечами. — Вторая не обиделась, Ларри. Вторая сообщила прейскурант.

Третьей была высокая, в чёрном, тоже босиком, с туфлями в руке. Она не пошла напролом. Она остановилась шагах в десяти, посмотрела на Олсена, посмотрела на меня, поняла всё правильно, чуть наклонила голову и ушла обратно к бассейну.

И вот на неё я посмотрел дольше, чем на первых трёх. Ах, какая фигура. Песочные часы. Может послать к ней Полли?

— Признак третий, — сказал я. — Самый опасный, потому что бьёт по хорошему в тебе. Если девушка, с которой ты знаком две недели, вдруг попадает в беду и беду эту можно решить деньгами — не решай.

— То есть как? Если у человека правда беда…

— У человека может быть правда беда. Но послушай, как это обычно выглядит. Вы знакомы десять дней. Она красивая, она тебе улыбается, всё прекрасно. И вдруг: хозяйка выгоняет с квартиры. Или — в этом городе это классика — ей срочно нужны двести долларов на фотопортфолио, потому что без портфолио её не возьмут на пробы, а без проб не будет роли, а прослушивания уже послезавтра, и вообще это шанс всей жизни. И ты, конечно, достаёшь бумажник, потому что ты мужчина и потому что тебе очень хочется быть тем, кто спас.

Ларри отвёл глаза.

Ага…

— Разводили уже так? — спросил я.

— Сто восемьдесят баксов, — сказал он в сторону.

— И что было дальше?

— Ничего не было дальше. Портфолио она, кстати, сделала. Я видел.

— Вот. — Я даже не стал смеяться, потому что не над чем. — Ларри, взрослая женщина как-то жила до тебя. Платила за комнату, ела, решала свои дела, ремонтировала машину и прочее. Если на десятый день знакомства её дела внезапно стали твоими — это не слабость. Это бизнес-план. Своя женщина — да, за свою я пойду и деньгами, и чем угодно, и это даже не обсуждается. Чужая, которая улыбается ровно в те дни, когда ей нужны сто восемьдесят долларов, — нет.

— А как отличить свою от чужой?

— По времени и по поступкам, а не по улыбке. Ладно. Четвёртое.

Я увидел, как Полли загоняет заек в дом, показывает мне рукой, чтобы я тоже шел.

— Как она говорит о прежних мужчинах. Если все её бывшие в её рассказах — жмоты, неудачники и ничтожества, то ты просто ещё не знаешь, кем будешь ты через полгода.

— И пятое?

— Да, последнее. — Я развёл руками. — Выбирай тех, кто работает. Ларри, в этом городе тысячи красивых девушек называют себя актрисами. Половина из них при этом подаёт кофе у «Шваба», стоит за прилавком в «Буллоксе» или печатает на машинке в страховой конторе, а на пробы бегает в обеденный перерыв и по субботам. Можешь поговорить со Сьюзен. Она так и делала. Вот эти — работают. Они знают, сколько стоит доллар, потому что зарабатывают его стоя на ногах по девять часов. А вторая половина не работает нигде и никогда не работала, и на вопрос «чем вы занимаетесь» отвечает, что она модель. Спроси, в каком агентстве. Спроси, какие съёмки в этом году.

— А если она соврёт?

— Соврёт. И ты это увидишь по лицу, потому что врать про работу людям тяжело — работа слишком подробная вещь.

Я замолчал.

Ларри стоял, смотрел на бассейн, и вид у него был не просветлённый, а кислый.

— Кит.

— Да?

— Твои лекции не идут мне на пользу. Все это теория. А я спотыкаюсь о практику. Тебе вон и делать ничего не пришлось. Только вышел из беседки, потянулся, и сразу три девушки за десять минут прорывались через Хэнка.

Я посмотрел на него.

Потом на бассейн, где как раз включили новую вещь и толпа полезла танцевать.

Потом на Олсена, который стоял на своём месте и очень внимательно разглядывал что-то в стороне грота.

— Ларри, — сказал я. — Ты продолжай пробовать. Как говорят в Советском союзе, практика — критерий истины. У тебя получится, просто поверь в себя!

Глава 27

К двум часам ночи вечеринка начала сдуваться.

Это происходит всегда одинаково и по одному расписанию, хоть в Холмби-Хиллз, хоть в общежитии на Уилшире. Сначала уезжают те, кто приехал показаться. Потом расходятся пары. Потом остаются трое несгибаемых у бара и один спящий в шезлонге, и оркестр играет уже не для зала, а для себя.

Половина второго — уехали кинобоссы, все пятеро, каждый на своей машине, и каждого провожали до самых ворот человек по шесть. Никто не остался у меня на ночь. Печалька. Без четверти два — разъехались актёры. В два оркестр доиграл последнюю и начал сматывать провода; Литл Ричард ушёл со сцены, не снимая ушанки.

А охрана работала.

Я это отметил отдельно, потому что работала она качественно. Пьяных аккуратно выводили, одного дебошира, который совсем еще на ногах держался, моментально скрутили, утащили к воротам.

Женщину со странным поведением, которая полтора часа висела на Балабане, потом переключилась на Берни оттеснили, вызвонили ее мужа, который ее и забрал в итоге.

Двоих молодых людей, слишком одинаково причёсанных, неясно ориентации, проводили вежливо и за локти.

А без двадцати три за домом, у кухонного въезда, куда возят продукты и вывозят мусор, встала скорая. Без мигалки.

Там всё сделали так, что я сам чуть не пропустил.

Пожилому актеру с MGM стало по-настоящему плохо. Сердце, судя по всему, вперемешку с ударной дозой виски. Его вынесли через кухню, через служебный коридор, мимо кладовой. Без сирены и всполохов огней. Санитары — двое, в белых халатах — прошли по дому за полторы минуты и вышли тем же путём. Уоллес шёл впереди и открывал двери. Гвидо замыкал.

С террасы, со стороны бассейна, не было видно ничего. Там продолжали смеяться, петь песни и танцевать.

Я поймал Гвидо у кухни, когда скорая уже отъезжала.

— Живой?

— Дышит, в сознании, я дал денег санитарам, чтобы держали все в секрете. — Гвидо вытер ладони о штаны. — И послал с ним Чета в машине, чтобы в больнице всё было нормально и чтобы нам сразу сказали фамилию доктора.