Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 29
Снова два такта смеха. И дальше он начал спрашивать. Очень вежливо, очень необязательно, между делом — как у Аллена Даллеса на первой лунке, тем же самым способом, и я даже подумал, что их обоих учили в одном месте, где-то в сыром английском кирпичном здании, где мальчикам ставят голос и объясняют, что вопрос надо задавать так, будто ответ тебе не нужен.
Есть ли у станции запись эфира и передадут ли ее в Висконсин? Уже передали. Кто из юристов её слушал? Пара сотрудников из департамента. Дали добро. Правда ли, что Рой Кон в тот же день искал со мной встречи? Сколько теперь стоит минута в вечернем слоте? И, уже совсем вскользь, в самом конце: как я оцениваю, надолго ли это настроение публики.
Я не врал ни в одном слове и не сказал ничего, чего нельзя прочитать в «Вэрайети» через неделю. Это, кстати, отдельное искусство — говорить правду так, чтобы из неё нельзя было ничего построить. Я в последнее время практиковался на Лубянке, там школа посерьёзнее. Хотя и уолл-стритовских банкиров не стоит сбрасывать со счетов. Они настоящие акулы капитализма.
— Прекрасно, — сказал Морган. — Прекрасно, Кристофер. Знаете, мой дед говорил, что человека надо оценивать не по тому, как он входит в сделку, а по тому, как он из неё выходит. Вы пока ещё входите.
— А когда начну выходить?
— О, вы узнаете. Это всегда чувствуется. — Пауза, ровно на полвдоха длиннее нужного. — Всего доброго. Передавайте поклон мисс Стайн. Она делает отличную работу в Херсте.
И положил трубку.
Я посидел, глядя на аппарат.
Вроде бы поздравил. Вроде бы всё дружелюбно, светски, с поклоном. И при этом за пятнадцать минут он выкачал из меня прилично фактуры по вчерашнему дню, ни разу не спросив ни о чём прямо, — а на прощание сообщил, что я пока ещё «вхожу».
Есть такой сорт разговоров, после которых надо мыть уши.
Я нажал кнопку селектора.
— Оливия. Запиши: сегодня, пятнадцатое, одиннадцать ноль пять, звонил мистер Генри Морган, из «Морган Стэнли». Тема — Маккарти, лицензии. Продолжительность четырнадцать минут. И заведите на такие звонки отдельную тетрадь.
— Хорошо, Кристофер. Кофе готов.
— Неси
Хорошо бы вообще прикрутить к звонкам автоматическую запись. Оливия потом будет мне расшифровывать и все в папочку складывать. А я ее потом в сейф. Или не надо пока секретаршу в такое посвящать? Я задумался. Хорошо бы ее проверил Гвидо по своим каналам. «Крыски» номер два в штате мне не нужно.
* * *
Вайнберг приехал ровно в два.
Он вошёл в кабинет — невысокий, круглоголовый, в костюме за пятьсот баксов. Мистер Уолл-стрит. Человек, который режется в покер с профсоюзными боссами и обедает в Белом доме, и оба занятия у него получаются одинаково естественно.
— Кит. — Он протянул руку, и рукопожатие было крепкое, сухое. — Я сюда поднимался на лифте с двумя вашими рассыльными. Они спорили, дадут ли им прибавку. Один сказал: конечно дадут, босс вчера сенатора уронил. Второй сказал: дурак, за это прибавку не дают, за это дают пулю.
— И кто из них прав?
— Оба. — Вайнберг сел, не дожидаясь приглашения, огляделся. — Хорошо сидите. Херст-младший этот кабинет для себя строил, а достался вам. И вы тут уже даже ремонт сделали?
— Да, устраиваюсь. Чай, кофе, чего покрепче?
— Нет, спасибо, я не надолго.
— С инспекцией?
Вайнеберг натужно засмеялся.
— Кит, давайте на чистоту. Мы с вами угадали. Я это говорю вам прямо и с удовольствием, потому что говорить такое приходится нечасто. В марте, когда вы на совете выложили эти ваши телевизионные выкладки, я поверил процентов на шестьдесят. Морган — на тридцать. Пембрук — на ноль, он вообще считает, что телевизор это радио для бедных. — Вайнберг придвинулся. — А вчера в вечернем слоте одной станции сидело столько людей, сколько «Нью-Йорк Джорнал-Америкэн» не собирает за неделю. И они не просто сидели. Они пошли на телеграф — да, да я видел почтовый мешок у вас в приемной. Куча народа заплатила свои деньги, чтобы сообщить вам своё мнение. Вот это, Кит, я видел за сорок лет второй раз.
— А первый?
— Рузвельт. Тридцать третий год, первая беседа у камина, радиообращение к нации. — Он пожал плечами. — Не обольщайтесь, я не вас с ним сравниваю. Я сравниваю мешки.
Я усмехнулся. Мне нравился банкир. С ним можно было работать, и именно поэтому его следовало опасаться больше всех.
— Так. — Вайнберг вытащил сигару, не закурил, покатал в пальцах. — А теперь вторая часть. Я, Кит, приехал сам, потому что не хочу, чтобы вы узнали об этом из газеты. Мне вчера вечером звонил Хьюз.
Вот оно.
— Из Лас-Вегаса?
— Из Лос-Анджелеса. Голос как из бочки, говорил минут сорок, из них по делу пять. — Вайнберг поморщился. — Он требует внеочередного собрания совета директоров. В письменном виде требование придёт вам, я полагаю, завтра или в четверг, он этим сейчас занят.
— Повестка?
— Повестка будет красивая. «О недопустимости вовлечения корпорации в политические конфликты». Примерно так. Дескать, компания — это станки, бумага и подписчики, а не поле боя между издателем и сенатом Соединённых Штатов. Дескать, вчерашний эфир поставил под удар тринадцать лицензионных заявок, потому что комиссия по связи в Вашингтоне сидит на бюджете, который утверждают сенаторы. Дескать, рекламодатели уже звонят. Всё это, Кит, будет изложено разумно и, что хуже, наполовину справедливо.
— А по сути?
— По сути он будет требовать вашей отставки с поста исполнительного директора. — Вайнберг посмотрел на меня поверх сигары. — Сохранение доли, почётное место в совете, красивая формулировка в пресс-релизе. И другой человек в этом кресле. Холлистер, я думаю. Он его натаскивает.
Я кивнул. Ничего другого я и не ждал с того дня, как Говарда вытаскивали с моего крыльца двое его же приятелей.
— Девять голосов, — сказал я. — Три его. Три мои. Три ваши.
— Три наши, — согласился Вайнберг — И я приехал сказать вам, что мы на вашей стороне.
Я молчал. Потому что после этой фразы в этом городе всегда идёт вторая.
Глава 18
Вайнберг, наконец, занялся сигарой. Гавана, тёмный, почти шоколадный лист, «Ойо де Монтеррей» — я успел разглядеть кольцо, прежде чем он его сдвинул большим пальцем. Долларов пять или шесть штука по нынешним временам, зарплата Оливии за день работы.
Он поднёс её к лицу и провёл под носом вдоль, от головки к ножке, как водят смычком. Понюхал. Помял пальцами у ножки, прислушиваясь к тому, как она поддаётся. Потом вытащил из жилетного кармана перочинный нож — маленький, стёртый, с треснувшей костяной накладкой, из тех, что покупают за доллар и носят тридцать лет, — и срезал головку одним движением, под углом, без всякой гильотины. Сдул крошку в пепельницу.
Спичку он зажёг о ноготь большого пальца. Дал сере прогореть, взял сигару в рот, подержал пламя под ножкой, не касаясь, и покрутил её, пока весь край не занялся ровным оранжевым колечком. Три коротких затяжки, четвёртая длинная. Дым он выпустил вверх, и тот встал над креслом плотной полосой, потому что окна я не открывал. Но теперь придётся открыть. Сотрудникам я давно запретил курить у себя в кабинете — что тут, что в Лос-Анджелесе. Но этому как запретишь?
— Кит, давайте поговорим о дивидендах.
Ну конечно… О чём ещё может говорить банкир? Разумеется, о бабках.
— Досрочных, — уточнил он. — Не по итогам года, а сейчас, в мае. Первая выплата новой компании. Пусть скромная, но объявленная. — Он развёл руками с сигарой. — Поймите меня правильно. Мне лично вы нравитесь. Моргану вы не нравитесь, но Морган — человек цифр, ему нравится всё, что платит. А у нас с ним над головой по комитету, и в этих комитетах сидят люди, которые вчерашний эфир не смотрели, зато читали утренний «Уолл Стрит Джорнал». И эти люди спрашивают: господа, мы вложили деньги в мутные кредиты офшорной компании. Как вы собираетесь их отдавать? И мне нужно им что-то положить на стол, кроме рассказа про наше с вами светлое будущее. Положите мне дивиденд, и я закрою им рты на полгода. А за полгода вы поставите свои станции.