Кремлевский гамбит (СИ), стр. 30

— Что-то я не припомню такого в наших рядах, — задумался посол.

— Он — креатура Старой площади. Это человек Михаила Андреевича, — просто ответил Кацолапов. — К дипломатии Никифоров не имеет никакого отношения.

— Странно, но я вообще ничего не слышал об этом политическом назначенце… — Истомин выразил вслух терзавшее его сомнение.

— Леша, я и сам узнал перед самым вылетом, — развел руками замминистра. — Партийный идеолог средней руки из Куйбышевской области.

— Сколько у нас времени? — задал резонный вопрос Стрелец.

— Месяц, не больше, — Кацолапов пристально посмотрел на зятя. — Серафима Павловна, а вы что думаете по этому поводу?

Царева оживилась. Про себя она уже решила: если никто за столом так и не удосужится спросить ее мнения, она попросту откажется от перспективы возглавить посольский партком.

— Даже не знаю, что и думать, Арсений Дмитриевич, — негромко начала она. — Я ведь обычная секретарша. А тут — такая ответственность. И потом, совершенно непонятно, как к этому отнесутся на Старой площади. Все-таки за ними остается последнее слово.

— Серафима Павловна, скромность — это хорошо, но не за этим столом, — перебил ее замминистра. — Здесь мы можем себе позволить называть вещи своими именами. Вы ведь прекрасно понимаете, что подобные предложения не делаются просто так. Мы уже обсудили этот вопрос с Андреем Андреевичем, и он полностью на вашей стороне. А то, что партийная организация останется за нашим министерством — это часть достигнутого компромисса.

— Так, может, Константин Иванович… — несмело предложила она. — Или Игорь Прокопьевич…

На Серафиме Павловне, несмотря на ее скромный официальный статус, в посольстве и так лежало слишком много обязанностей. И она себе плохо представляла, где найдет время для общественной нагрузки. Тем более — такой ответственной.

— Серафима Павловна, — по-доброму усмехнулся Арсений Дмитриевич, — вижу, вы не на шутку разволновались.

— Почему? — не сразу поняла она.

— Я ведь четко сказал, что руководство партийной организации останется за нашим министерством, а за комитетом — секретный отдел, — многозначительно уточнил замминистра.

— Простите, Арсений Дмитриевич, что-то я действительно разволновалась, — улыбнулась она.

Стрелец с удовольствием наблюдал за этой словесной дуэлью. Ему, человеку из ХХI века было безумно интересно своими глазами увидеть механику аппаратных игр в Советском Союзе. Он завороженно следил, как выстраивался баланс сил и какими усилиями удавалось удерживать противоборствующие ведомства от открытого столкновения. Стрелец по-новому взглянул на своего тестя. Как оказалось, Арсений Дмитриевич принадлежал к тому редкому типу игроков, которые на любой поворот событий всегда имеют в запасе несколько беспроигрышных вариантов.

— Ну так что, Серафима Павловна? — голос Истомина вернул всех к реальности. Посол мягко улыбнулся, стараясь сгладить озвученный Кацолаповым суровый подтекст. — Возражения, как я понимаю, не принимаются? Раз Арсений Дмитриевич лично приехал, чтобы озвучить это решение, нам остается только подчиниться.

Царева медленно выдохнула. Она посмотрела на свой бокал с шампанским. Подобного поворота Серафима Павловна не ожидала. Не то чтобы у нее совсем не было амбиций — в этом случае она просто не справилась бы со своей работой — но она была абсолютно уверена, что выше имеющейся должности ей никогда уже не прыгнуть. И вот ей, обычной секретарше, только что сделали совершенно неожиданное предложение. Отступать было некуда.

— Я сделаю все, что в моих силах, Арсений Дмитриевич, — негромко, но отчетливо произнесла она, выпрямив спину. — Раз партия считает, что я справлюсь, подводить министерство не имею права.

— Вот и чудно! — Кацолапов с видимым облегчением откинулся на спинку кресла и поднял свой бокал с виски. — За точное понимание момента, которое всегда отличало наших дипломатов! За Серафиму Павловну!

Июнь 1973 года. Борт Генсека Брежнева

За спиной Генсека осталась безумно насыщенная политическая неделя в США. На авиабазе Эндрюс только что завершилась торжественная церемония прощания: отгремели оружейный салют и звуки военного оркестра, закончились объятия с вице-президентом Спиро Агню. Главный борт Советского Союза взял курс на Париж.

В личном салоне Генсека правительственного Ил-62 царила расслабленная атмосфера. Леонид Ильич с удовольствием снял пиджак и натянул свой любимый вязаный кардиган. Только сейчас он по-настоящему почувствовал, как сильно вымотался за эти дни. Брежнев устроился в широком кресле, с удовольствием вытянув ноги. Семь дней под прицелом сотен американских телекамер, обращение к телезрителям США, подписание документов, изнурительные ночные дискуссии с Никсоном в Кэмп-Дэвиде и Сан-Клементе — все это наконец осталось позади. Основное было сделано — Соглашение о предотвращении ядерной войны лежало в портфеле Громыко.

Рядом, за небольшим столиком, заваленным шифровками и вырезками из американской прессы, устроился его помощник по международным делам Андрей Александров-Агентов. Чуть поодаль бессменный переводчик Виктор Суходрев перебирал свои блокноты, делая финальные пометки.

— Ну что, Андрей, американскую страницу перевернули, — Брежнев достал из пачки сигарету Marlboro, щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся. — Впереди Франция. Помпиду, ревнует, боится, что мы с Никсоном поделим Европу у него за спиной. Как будто это возможно…

— В Орли все готово к встрече, Леонид Ильич, — Александров-Агентов поправил очки, не отрываясь от документов. — Президент Помпиду с нетерпением ждет вас в Рамбуйе. Для него этот визит — тоже козырь. Парижу важно показать, что он остается ключевым субъектом европейской разрядки, а не бедным родственником, бессильно наблюдающим за диалогом Москвы и Вашингтона.

— Вот и отлично, — Генсек удовлетворенно прищурился, выпуская сизый дым. — Мы ему субъектность, Помпиду нам — поддержку в Хельсинки. Поручим ему самому проинформировать Западную Европу об итогах нашей поездки в Вашингтон.

Брежнев повернул голову к иллюминатору. Где-то там, далеко внизу, расстилался бескрайний океан. Отправляясь в Америку, советский Генсек рассчитывал, что две супердержавы станут существенно ближе друг к другу. Но этого пока не случилось.

— Виктор, — обратился он к Суходреву. — Позови мне, пожалуйста, Громыко.

Андрей Андреевич неслышно зашел в брежневский салон. От обилия табачного дыма он невольно скривился. Несмотря на долгий перелет впереди, министр иностранных дел оставался в костюме, застегнутом на все пуговицы.

Глядя на соратника, Брежнев подумал, что тому, скорее всего, невероятно трудно жить. Сам Леонид Ильич плохо представлял, что бы с ним стало, не умей он вовремя отпускать даже самый сложный, неподдающийся решению вопрос.

— Присаживайся, Андрей, — Брежнев указал на кресло напротив и стряхнул пепел с сигареты. — Устал?

— Напряжение было колоссальным, Леонид Ильич, — уклончиво ответил Громыко, опускаясь в кресло напротив. Свой портфель он аккуратно положил на колени. — Но результат в области разрядки того стоил.

— То-то и оно, — привычно в нос произнес Брежнев, — что в области разрядки. Косыгин на нас точно обидится, руки не подаст. Да и ближе мы с американцами так и не стали. Не видать нам их торговых преференций как своих ушей.

— Леонид Ильич, самое главное мы сделали, — подчеркнул министр. Он очень не любил, когда Генсек впадал в подобное настроение. — Основу заложили. В конце концов, Никсон не вечный.

— Это ты зря, — после довольно продолжительной паузы ответил Брежнев. — Такого, как Никсон, мы вряд ли больше найдем. Если бы этот чертов Генри не крутил им, как собственной болонкой, результат мог быть совсем иным.

Громыко понимающе кивнул. Его суровое, почти непроницаемое лицо оставалось образцом спокойствия.

— Вот смотрю я на тебя, Андрей, и не понимаю, что ты на самом деле думаешь, — Брежнев зашел с другой стороны. — А когда я чего-то не понимаю, я начинаю опасаться.