Кремлевский гамбит (СИ), стр. 10

— Сомневаюсь, что выгорит. Это противоречит нашим договоренностям с немецкой стороной. Если все бюрократические процедуры закончены, перебежчик теперь совсем другой человек — с новым именем, чистой историей и другой жизнью. Это слишком дорогостоящая операция, чтобы немцы согласились начать все сначала, — Кузнецов устало потер виски. Двенадцатичасовой рабочий день давал о себе знать. — Ну и потом, Костя, у нас с тобой возникает конфликт интересов.

— Давай попробуем зайти с другой стороны, — махнул рукой Стрелец. — Все-таки Кацолапову надо помочь. Игорь, организуй мне встречу с полковником Сизовым.

— Невозможно.

— А если постараться?

— Костя, сразу после инцидента Сизова перевели в Берлин. Даже наши там на месте не имеют никакой возможности добраться до бравого вояки. Армейские берегут своего координатора как зеницу ока.

— В конце концов остался еще этот майор… Как его там? Кравцов?

— Исчез с радаров.

— То есть его тоже перевели в Берлин?

— Нет.

— Тогда куда он делся? — Стрелец наклонился к резиденту, пристально глядя ему в глаза.

— Не знаю.

— Вот дерьмо! — не сдержался советник.

— Согласен. Придется тебе, Константин Иванович, спасать кресло вашего министра каким-то другим способом, — хитро усмехнулся полковник.

Арсения Дмитриевича Кацолапова устраивала его должность и положение в министерстве. Работу свою он любил, и с Громыко у него сложились доверительные деловые отношения, а лезть выше поста замминистра он не хотел. Фамилия Кацолапов досталась ему от отчима, и, как бы хорошо ни были запрятаны концы в воду, партийная карьера, решись он на нее, принесла бы больше рисков, нежели бенефитов. Непролетарское происхождение Арсения Дмитриевича где-нибудь да всплывет.

Конечно, времена поменялись, и отношения в обществе стали более сложными и не такими однозначными, но в анкете на выезд за рубеж все еще стояла графа о нахождении на оккупированных территориях. Замминистра не хотел, чтобы трагическая история его отца стала предметом тщательного изучения спецслужб.

Он в который уже раз анализировал свой последний разговор с Андреем Андреевичем, ловя себя на ощущении странной едва уловимой тревоги. Кацолапов не нес персональной ответственности за подготовку визита Генсека в Соединенные Штаты — зоной его профессиональных интересов была Западная Европа.

Если он и мог как-то поднять акции Громыко, то только через европейскую повестку. Самым простым — тем, что лежало на поверхности — было бы достать для министра имена кремлевских заговорщиков, но в подобную удачу Арсений Дмитриевич и сам мало верил. Переходить дорогу Андропову замминистра тоже не собирался. Тем не менее, отправляясь в Бонн, он хотел иметь простой и понятный план, который поможет сохранить статус-кво в министерстве.

Кацолапов посмотрел на часы. В Вашингтоне день только начинался. В Москве — плюс семь. Он набрал Громыко. Благо связью советскую делегацию американцы обеспечили свыше всякой необходимости.

— Андрей Андреевич, приветствую вас, Кацолапов, — четко артикулируя каждое слово, произнес замминистра.

— Арсений Дмитриевич, удалось что-то раскопать? — не тратя драгоценные минуты на приветствия, спросил Громыко.

— Я бы не стал класть все яйца в одну корзину, — осторожно произнес Кацолапов. — Я тут подумал, посоветовался с товарищами в Бонне, и пришел к выводу, что у нас есть хороший шанс выровнять ситуацию через Федеративную Республику.

— Каким образом?

— Товарищ Басов предлагает масштабную компанию в немецкой прессе.

— Басов? Константин Иванович? Зять твой? — переспросил Громыко.

— В данном случае я рассматриваю его в качестве политического советника, — Арсений Дмитриевич провел четкую грань.

— Арсений, я не хотел никого обидеть, просто вспоминал вслух, о ком ты говоришь.

— Без проблем, — ответил Кацолапов.

— От меня что-то требуется?

— Да, нам важно, чтобы Леонид Ильич заручился поддержкой Никсона на предстоящей сессии ООН.

— Хорошая идея, — министр слету понял, куда клонит его зам.

— Да, и мне нужно быть уверенным в том, что вопрос решен. В ближайшие дни.

— Полагаю, с этим мы справимся, а американцы нам не откажут.

— А что по угону? — поинтересовался Громыко.

— Посольство работает в этом направлении в тесной связке с резидентурой. Но никто не знает, сколько понадобится времени и каким будет окончательный результат.

— И все же?

— Андрей Андреевич, если мы начнем соревноваться с комитетом, рискуем еще больше усложнить ситуацию. На этом направлении мы можем действовать только совместными усилиями. В противном случае не только поставим себя под двойной удар, но и накалим атмосферу в нашей боннской дипмиссии.

На том конце повисла длительная пауза. Кацолапов не торопил министра с ответом. Он хорошо знал, что Громыко не терпел никакого давления и предпочитал принимать решения самостоятельно. Наконец Андрей Андреевич вернулся к разговору.

— Я все-таки рассчитываю, что заслуги нашего министерства в борьбе с изменниками будут учтены, — пожелание министра прозвучало как руководство к действию.

— Договорились, Андрей Андреевич. Что по второму пункту?

— Действуйте, — ответил министр.

— В таком случае я даю ребятам отмашку, — подвел итог Кацолапов.

Возможно, Брежнев не стал бы испытывать нервную систему президента Никсона и гонять по узким дорожкам Кэмп-Дэвида на подаренном автомобиле, но сам Леонид Ильич оценивал результаты долгожданного визита скорее как скромные. По сравнению с тем, чего месяц назад ему удалось добиться в Бонне, это турне носило преимущественно пропагандистский характер.

Больше всего Генсека раздражал сенатор Джексон, который носился со своей поправкой, как дурень с писаной торбой. Он даже прямо предупредил Никсона, чтобы тот вообще не упоминал фамилию этого человека. В глубине души Брежнев понимал, что шансов получить режим наибольшего благоприятствования в торговле с США у Советского Союза немного, если они вообще есть. Увязать торговые преференции со свободой эмиграции из СССР значило признать свое поражение. Опытный Леонид Ильич понимал, что для Джексона это политическая игра, борьба за дополнительные голоса, а для СССР — упущенная возможность.

Да, они достигли определенного успеха в научно-техническом сотрудничестве, в развитии медицинских технологий и использовании ядерной энергии в мирных целях, но американский бизнес так и не получил сигнала о том, что с СССР стоит иметь дело. Генсек видел, что прорыва не будет, а рынки двух стран по большому счету так и останутся закрытыми друг для друга.

Американская политическая система выглядела для советского лидера совершенно неприемлемой: его пугала столь сильная зависимость конгрессменов и сенаторов от мнения избирателей. В Бонне тоже жили от выборов до выборов, от администрации до администрации, но там эта зависимость не была столь явной. В Америке же желание потакать потребностям момента, с его точки зрения, доходило до неприличия.

По внутреннему телефону Брежнев набрал Громыко. Послеобеденное время по договоренности принадлежало лично Генсеку: он плохо переносил разницу в часовых поясах и нуждался в небольшом отдыхе.

— Андрей Андреевич, зайди, если не занят, — в нос произнес Брежнев.

— Пять минут, — ответил Громыко. — Мне стоит захватить какие-то документы?

— Нет. Сам приходи.

Брежнев прошелся по просторной гостиной, распахнул окно — с улицы приятно потянуло хвоей. «Как дома», — с удовольствием подумал Генсек. Он вытащил из кармана пачку Marlboro, повертел ее в руках, не сдержался и закурил. Никотин творил чудеса: раздражение начало отступать. Брежнев счастливо улыбнулся.

Он понимал, что не становится моложе и здоровье требует все больше внимания. Леонид Ильич тщательно следил за весом, правильно питался, много и с удовольствием плавал, щедро тратил калории на любимой охоте, но с запретом врачей на курение согласиться не мог. Сигарета спасала его на фронте и после войны, когда он покорял партийные вершины, во время семейных и международных кризисов, помогая думать и приводить в равновесие нервную систему.