Смертельная глубина, стр. 4

Пятьдесят метров.

Мы по-прежнему на борту судна, но живем не так, как остальная команда.

Ответственный за газ знает, что торопиться не стоит, иначе он сварит нас живьем. Думаю, не только мне снятся кошмары об огромной вышедшей из-под контроля скороварке. Показания настенного датчика подскакивают, и мы достигаем температуры, с которой обычно сталкиваешься, покинув кондиционированное пространство самолета и сойдя с трапа в тропической стране. Порыв жара и влажности из открытых дверей. Моментальная перемена.

Раздается громкий хлопок, и Пакетик делает два шага к своей полке.

Бутылка с шампунем взорвалась и залила постельное белье.

– Грубая ошибка, Пакетик, дружок, – говорит Андре, потянувшись, чтобы дотронуться до потолка.

– Приберись, – добавляет Спок, выражение его лица не меняется.

– Со мной такое тоже однажды случилось, – произносит Джамбо, ухмыляясь, у него на щеке капля шампуня. – Второй раз не попадаешься. Открывай все бутылочки заранее, капитан.

Нелегко застилать постель, когда по бокам от тебя тем же заняты крупные мужчины. Условия у нас теснее, чем у подводников, теснее, чем у любовников в капсульном отеле в Токио. Но все же нам удается обитать в этом пространстве. Мы точно знаем, сколько места занимает каждый, и редко сталкиваемся друг с другом. Это похоже на балет «синих воротничков», необычный танец, исполняемый сварщиками и бывшими военными водолазами, каждому из которых не терпится создать себе личное пространство.

Пакетик сидит на жесткой скамье за пределами спальной зоны и обмахивается синим полотенцем, чтобы на лицо попал свежий воздух. Не воздух, уже нет. Газ. Мы дышим гелиоксом, смесью гелия и кислорода, насыщая им ткани наших тел, и с этого момента, благодаря нашим искаженным высоким голосам, все, что я смогу записать на камеру «Сони», потребует субтитров.

Я смотрю на Пакетика и показываю ему большой палец; он отвечает тем же. На предплечье у него выгоревшая татуировка. Мне стоит присматривать за этим юным водолазом. Я хочу спросить, как прошло его первое погружение, где он работал и с кем, но сейчас лишнее внимание ему не нужно. Пакетик должен сосредоточиться на том, чтобы удержаться от невыносимого желания поддаться панике и схватиться за рукоятку шлюза.

Показатели датчика поднимаются не так уж плавно. Иголка застывает на мгновение, показывая, что давление растет, и я по глазам Пакетика вижу, что он борется с животным инстинктом выживания, который хорошо мне знаком, пусть я и научилась его подавлять.

В таких условиях даже самый закаленный и спокойный профессионал может моментально потерять контроль.

Майк сидит напротив Пакетика и читает журнал «Американское железо». Он медленно и методично изучает статью о мотоциклетных гонках в Красных скалах Юты, держа журнал на вытянутой руке. Однажды на суше я заметила его в очках для чтения, и он тут же их снял. Пот капает с кончика его носа, Майк вытирает его каплю со столика из нержавеющей стали с помощью бумажной салфетки и антибактериального спрея, – машинально, почти рефлекторно, – а затем помещает скомканную бумажку в прозрачный пакет, свисающий с крюка на изогнутой металлической стене. Развел бардак – немедленно приберись. Бактерии молниеносно размножаются в этих влажных смрадных условиях. Каждый из нас страдал от ушной гнили или грибка стопы. Серьезные инфекции распространяются с ужасающей скоростью. Микробы расползаются. Они приумножаются и мутируют. Шесть человек может за несколько часов погибнуть в такой замкнутой безвоздушной камере. Майк это знает. Как и все мы.

– Всем удобно? – спрашивает Дункан через интерком на стене. Он наш шотландский руководитель, босс Халвора, который следит за нами с пункта управления.

– Да, – отвечает Майк. – Все хорошо, шеф.

Датчик давления показывает шестьдесят метров, и я каждые пару минут вытираю пот с лица. Все койки заправлены, стальной столик разложен на максимальную длину. Он покрыт газетами, моими и Спока. Это одна из множества вещей, с которыми нам помогают операторы. Они заряжают наши МР3-плееры, приносят нам что-нибудь почитать и кормят нас. Удовлетворяют любой каприз. Некоторые из них шутят, что мы ленивые, но большинство не обменяли бы свободу и свежий воздух на наше влажное заключение. Мы во всем полагаемся на них и на остальную команду снаружи. Если бы им захотелось, они могли бы сварить нас заживо, заморозить до смерти, уморить голодом и убить газом. В какой-то степени все это похоже на научный эксперимент, вышедший из-под контроля: мы ничем не управляем, а список способов, которыми они могли бы причинить нам вред, если бы захотели, чрезвычайно велик. В основе лежит фундаментальный дисбаланс, и единственная причина, по которой мы на него соглашаемся, – это деньги.

Нам, понимаете ли, отлично платят. Это единственный ручной труд, который оплачивается настолько высоко. Несмотря на это, большинство водолазов на насыщении, или крыс, как нас иногда называют, не становятся богачами, потому что, подобно пиратам, морякам и другим авантюристам, мы склонны проживать каждый день как последний. Потому что, как говорила моя матушка из Флориды, «Однажды, милая, день и правда будет последним».

Наш дом круглый, словно бочка с пропаном. Стены того самого серо-бежевого цвета, которым отличаются психиатрические больницы и морги. Институциональный сежевый; все поверхности моющиеся.

Пакетик поворачивается к Майку с таким видом, словно десять минут набирался смелости, и спрашивает:

– Ты был «морским котиком»?

Майк не отвлекается от журнала о мотоциклах:

– Никем я не был, сынок.

– Что? – говорит Пакетик.

Майк знает, что юный водолаз с трудом его поймет, учитывая тот объем гелия, который мы сейчас вдыхаем. Мультяшным голосам тоже нужно акклиматизироваться. Датчик на стене показывает семьдесят метров. Майк повторяет, на этот раз медленнее:

– Я сказал «никем я не был».

Пакетик не знает, куда девать глаза после этого ответа.

Я иду к своей койке.

Полтора шага.

На ближайший месяц это будет мое единственное личное пространство, да и то это преувеличение. У меня есть тонкий матрас, подушка и синяя простыня. Занавеска. Другая койка – Джамбо, аккурат под моей, украшенная маленьким флажком футбольного клуба «Ливерпуль» и фотографией его семьи. Моя постель нависает над его, прикрепленная стальными цепями к потолку. Гнезда для наушников и место для книги. Если нам захочется посмотреть телевизор, то это придется делать через крошечное отверстие, прижавшись друг к другу. Когда я лежу, то могу вытянуться так, что сумею прикоснуться к каждой койке. Это попросту нелепо. Дома, в нашей сонной деревушке к северу от Хэрроугейта, графство Йоркшир, моя спальня в четыре или пять раз больше всей этой камеры. Мы со Стивом специально ее так спроектировали: чтобы было много воздуха и света. Для себя он построил еще и небольшую бревенчатую хижину с зеленой крышей – что-то вроде кабинета, где он сможет чинить и обслуживать наручные часы. Он выбрал древесину для пола в доме, а я выбрала обои.

Здесь, когда я лежу, моя ступня почти касается Пакетика, сидящего на скамье и вытирающего лицо.

Я достаю камеру и начинаю запись.

– Три койки в форме буквы «П». Шесть постелей. Нижние койки, доставшиеся Споку и Андре, прикрывают шлюз, через который мы сюда вошли. У Андре с собой крем для рук и очки для чтения, потому что он стареет.

Я поворачиваю камеру в другую сторону, к нашему жилому пространству.

– Вот и все.

Голос у меня писклявый; я не могу ничего с этим поделать. Лиза называет его «креветочным», а Генри считает, что я говорю как Дональд Дак. Внезапно я ощущаю такую тоску по ним, что становится больно. Щипаю себя за нос и объясняю в камеру, как продувать пазухи.

– Скамья слева, скамья справа, столик в центре. Обычно мы складываем его так, чтобы в центре камеры оставалась только одна секция. Его можно увеличить, когда мы садимся есть.