Душа обмену и возврату не подлежит (СИ), стр. 15

— Мало ли, что я говорил. У меня раньше не было подопечных иномирянок.

— Это что-то меняет?

— Нет, но я несу за нее ответственность.

— Ты уже говорил, — меланхолично сказал Марк. — Пусть делает, что хочет.

— Ты прав, что-то я увлекся.

— Неужели? — друг по-своему понял мои слова. Я махнул рукой и ушел к себе.

Долго смотрел, как тит прыгает в клетке, деловито обустраивая новое жилище. Птице на удивление понравилось ночевать здесь. Хотел было отпустить пташку на волю, но она не захотела улетать. Может, и с Милой нужно действовать в подобном ключе? Отпустить, и она сама решит остаться? Кивнул своим мыслям и спокойно лег спать.

Милана Левина

Вертелась с боку на бок всю ночь. Сначала думала, что причина в злости на Рида. Он испортил мое свидание, но потом нехотя призналась себе, что не могу заснуть без пожелания на ночь. Лапка не прилетала, не было теплых слов о сладких снах, вот и снов не было, ни сладких, ни горьких.

Села на кровати и всмотрелась в сиреневатую темноту ночи. Он сто процентов уже забыл про меня и развлекается с другой. Ну и пусть развлекается! Зато от меня, надеюсь, отстанет. С силой швырнула подушку в окно. Легкая, она пролетела между занавесками, стукнулась об раму и шлепнулась на подоконник. Я повернулась на живот, уткнулась с согнутые руки и разревелась. Не плакала миллион лет, даже на маминых похоронах не проронила ни слезинки. Меня будто заморозили тогда, а теперь поставили на быструю разморозку, и я таю, как крем-брюле в микроволновке.

Наревевшись, наконец, провалилась в сон.

— Мила, вставай, — Тоня трясла меня за плечо, — на занятия пойдешь?

— Да, — хрипло ответила и приподнялась, осматриваясь.

— Это ищешь? — соседка сняла подушку с подоконника и удивленно на меня посмотрела.

— Надо же, как она туда попала? — удивилась я, но фальшь в моем голосе услышал бы и глухой.

— Не знаю, не знаю, — Тоня сделала вид, что глубоко задумалась. И мы вместе рассмеялись.

После завтрака смогла выловить Артура, хотела извиниться, но он начал первый.

— Прости, я вчера повел себя некрасиво, — не парень, а сама вежливость.

— Тебе не за что извиняться, это мой фамильяр слишком рьяно меня охраняет.

— Если бы я был твоим фамильяром, поступал бы точно так же, — Артур вогнал меня в краску. — Сегодня встретимся?

— Посмотрим, — уклончиво ответила, сама не зная, чего хочу. — Ты узнал координаты Земли?

— Нет еще, в выходные вырвусь в городские архивы, там поищу.

— Хорошо, буду ждать новостей, — я уже почти развернулась, но Артур успел наклониться для поцелуя, скользнув губами по щеке. Врубила пятую скорость, чтобы он не успел повторить попытку, но не забыла помахать парню на прощание.

Неудобно, конечно, что использую его. Артур очень хорош. Вот возьму и влюблюсь в него, только прогоню из головы строгий взгляд серо-голубых глаз.

Сегодня занятия вел профессор Меземери. Его, как оказалось, звали Руперт. Он вел пары по воспитанию неутомляемости голоса. Когда дело дошло до разогрева и практики, пришлось и мне подать свой. Стоило мне запеть, как профессор всплеснул руками:

— У вас изменился тембр, Милена! Как это возможно? — воскликнул он.

— А что в этом такого? — попыталась скосить под незнайку.

— Тембр — это важнейшая составляющая звука, индивидуальная особенность певца, они могут быть похожи, но каждый певец обладает своим собственным тембром, по которому его можно отличить от остальных!

— Значит то, что со мной произошло, повлияло не только на голову, но и на голос.

— Да что же с вами случилось? — профессор смотрел на меня с сочувствием.

— Такое, что даже дух вышибло, — уклончиво, но вполне правдиво ответила я, — и зовите меня Милой, пожалуйста.

— Хорошо, Мила, — мягко улыбнулся профессор Меземери, — главное, что вы сохранили голос, пусть и видоизмененный. Отмечу, что эти перемены пошли вам на пользу, тембр явно стал богаче, ярче и, не постесняюсь этого слова, красивее.

— Спасибо, профессор.

На перемене Тоня расспрашивала о моем прошлом обучении.

— Вокалу меня учила мама, конечно, я закончила и школу искусств, мечтала поступить в консерваторию, не получилось. Еще училась некоторое время в педагогическом институте на учителя музыки, но бросила, — рассказывала ей.

— Зато теперь можешь многому научиться, ты говорила, что можешь играть на клавишных? Этого Милена не умела, интересно, твое умение сохранилось?

— Надо будет попробовать.

— На репетиции обязательно попробуй. Я вот, к примеру, играю на духовых, профессор Меземери включил меня в хор и с инструментом, и как солистку.

Следующая пара меня не очень порадовала: физическая культура, спрашивается, зачем она певцам-чародеям? Причину нам напомнил профессор Марати. Он подгонял особо медленных, когда мы делали круги по стадиону. Давал, так сказать, разряд бодрости.

— Чародеям нужно держать себя в черном теле. Ваши умения напрямую зависят от физического состояния. Бекен, а ну быстрее! — и я почувствовала на своей попе ощутимый щелчок. Взвизгнула, повернулась и увидела в руках профессора самый настоящий кнут. Изверг! Домой хочу! Под конец пары готова была выплюнуть горящие легкие. Знала ведь, что тут все садисты, а главный хоть бы освобождение дал. Заботится он обо мне, как же.

После обеда снова была репетиция. Я попробовала сыграть на путахури — это нечто среднее между фортепьяно и синтезатором, гибрид с капелькой магии. Прелесть. Мне понравилось на нем играть, приятный, податливый инструмент. Девчонки просили меня подыграть им, потом пришли музыканты, и меня согнал с теплого местечка парень с длинными паучьими пальцами. Фыркнула на него и прошла в зал, дожидаясь своей очереди для выступления на сцене. Репетиция приносила мне настоящее удовольствие, давно не чувствовала себя настолько уютно. Я уже и забыла, как это — готовится к концерту. Волнующе и очень весело.

Вечером взялась за свое умное зеркальце. И сама не ожидая того, дозвонилась Милене. Она выглядела очень довольной, улыбалась, хихикала и все время тараторила про Гошеньку. И ни слова о возвращении! Наоборот, судя по всему, они там на пару развернули бурную деятельность. Милена сказала, что готовится к живым выступлениям.

— Что? Ты не можешь! — вскрикнула я.

— Это ты не можешь, а я очень даже.

— Что будет с каналом? — чувствую, вернусь я к разбитому корыту.

— Все с ним нормально, работа идет, не переживай. Но учти, если ты вернешься, канал так и быть, я тебе отдам, а Гошу нет. Он мой, — я свела брови, вот это новости. Гоша, значит, корень зла. Из-за него Милена не хочет возвращаться. Вот глупая, из-за мужика менять всю свою жизнь, оценит ли он?

— Как отец? Ты говорила с ним? — решила сменить тему.

— Говорила, нормально.

— Ничего не заподозрил?

— Нет, он на меня особо и не смотрел.

— Понимаю, ладно, звони, если что, или присылай сообщения. Зеркальце говорит, что канал налажен, — я попрощалась. Настроение упало ниже плинтуса, решила прогуляться.

Шла по парковой дорожке, цепляя носами мягких удобных туфель покрасневшие листочки с желтыми прожилками, которые начали потихоньку опадать. Красивая тут осень.

Думала об отце. Единственный родной мне человек больше не хочет меня видеть. Сердце сдавило тоской, почему так получилось? Одна крошечная слезинка покатилась по щеке.

Подняла голову и увидела на ближайшей ветке тита. Интересно, это мой?

— Лапка, это ты? — протянула руку. Пташка подлетела и доверчиво села мне на руку. Это точно Лапка. Посмотрела пташке в глаза, они по-прежнему отливали серо-голубым цветом. Собралась с духом и сказала: — Передай хозяину мои извинения.

— Извинения приняты, — неожиданно прозвучало в моей голове. Вот как. Приняты значит, а сам извиняться не намерен? Это он на минуточку испортил мне свидание. — Что ты хотела? Я занят, — добавил равнодушный голос.

Аррр! Оборвала связь и подкинула тита, чтобы улетел.