Народный юрист (СИ), стр. 35

Впрочем, сейчас было не до костюма. Сдвинуть дело с места мы сдвинули, только до того дня, когда в этой колясочной будут стоять одни коляски, было ещё ох как далеко. Отступать я не собирался изначально, а после сегодняшнего инцидента довести всё до финала было уже дело принципа.

Угрозы быковатого психа я всерьёз не воспринял, скорее всего, слова так и останутся словами, но выяснить, кто он вообще такой, стоило: пересекаться нам с ним, похоже, придётся ещё не раз.

В общем, весёленькое вышло утро, ничего не скажешь. Следующим пунктом в списке дел значилась Галина Петровна со своим пианино. И соседом. Я очень надеялся, что там всё обойдётся без скандала. По крайней мере, бабка говорила, что сосед тихий. Что ж, посмотрим.

Глава 14

Всю дорогу до Галины Петровны я думал о стычке с Егором. Точнее, не о самой стычке: о ней-то чего думать? Егор привык решать вопросы глоткой, а где глоткой не выходит, там кулаками, и сегодня нарвался. Орал, грозился, полез драться при свидетелях, обломался, отступил. Да и хрен с ним. Угрозы его я всерьёз не воспринимал, а колясочную всё равно доведу до конца, хочет он того или нет. Плевать мне было и на Егора, и на его крики.

Не давало мне покоя другое: мои собственные руки. Я ведь ничего не успел решить, когда Егор замахнулся. Всё произошло само: левая рука сбила удар в сторону, правая взяла бугая за горло. Быстро, точно, без единого лишнего движения. Драться мне в жизни, конечно, доводилось, всякое бывало: и мне по физиономии прилетало, и я в долгу не оставался. Но то были обычные драки, кто кого перемашет. А тут руки сработали как у профессионала, на одних рефлексах. Голова в этом вообще не участвовала, она только смотрела со стороны. И знатно охреневала.

Где я вообще этого нахватался? Неужели за эти три месяца, которых я не помню, я ещё и драться научился? Да ну, бред. За три месяца можно записаться в секцию или на индивидуальные занятия, походить на тренировки, набить пару шишек в спарринге. Можно даже чему-то научиться. Но не такому. Чтобы тело само реагировало и руки сбивали чужой кулак и шли прямо к кадыку, за три месяца не научишься. Это нереально.

Со статьями у меня было то же самое: номера и пункты выскакивали из меня сами собой, тоже на автомате. И к этому я уже худо-бедно притерпелся — ну знаю и знаю, юристу это только на пользу. И статьи, если разобраться, можно было вызубрить: взять какую-нибудь хитрую методику запоминания и сидеть над кодексами по восемь часов в день. Маловероятно, конечно, но в теории можно. А вот так натренировать тело за три месяца точно нереально.

Но самое паршивое было даже не это. Самое паршивое, что я ведь хотел сжать сильнее. И знал как. Ещё одно движение, и Егор лёг бы прямо там, посреди холла, на глазах у Марины, Насти, директора управляющей компании и охранника с рацией. И уже не встал бы.

А что потом? Ответ пришёл сам, раньше, чем я успел испугаться. Сто восьмая, часть первая: убийство, совершённое при превышении пределов необходимой обороны. До двух лет лишения свободы. И это ещё если повезёт и суд вообще поверит, что я оборонялся, а не душил Егора, когда тот уже стоял передо мной столбом и боялся шевельнуться. Два года, а то и больше, за колясочную и чужие шины. От одной этой мысли меня передёрнуло.

Но зато теперь я получил ответ на вопрос: как я избил пятерых? Когда Кира об этом рассказала, я не поверил. Потом прочитал дело: заявления, протоколы, экспертизы с фотографиями. Спорить с бумагами было бессмысленно, и умом я всё признал. Но про себя всё равно думал, что это какая-то ошибка. Ну не мог я. Не я это.

А сегодня поверил, только уже не бумагам, а собственным рукам. Раз они так уверенно взяли Егора за горло, то и пятерых уложить вполне могли. Теперь я это знал.

Только спокойнее мне от этого не стало, скорее наоборот. Раньше я не понимал, как такое вообще могло случиться — избил в мясо пятерых. Теперь верил, что случилось, и не понимал другого: откуда во мне всё это? Откуда такая сила? Откуда навыки? Откуда рефлексы, каких у меня отродясь не было? Ответа не было ни на один вопрос, и от этого становилось по-настоящему страшно.

Я гонял эти мысли в голове по кругу, раз за разом, и даже не заметил, как такси остановилось. Очнулся, только когда машина уже стояла. Огляделся: ну да, приехали.

Вылез из такси и глянул на часы в телефоне: десять минут первого. Всё-таки опоздал. Не то чтобы критично: вряд ли сосед за десять минут куда-то убежал, но всё равно неловко. Галина Петровна там наверняка вся извелась, а я опаздываю.

Нужный дом я нашёл быстро, забежал в подъезд, поднялся на этаж клиентки и позвонил в квартиру. Дверь открылась почти сразу: хозяйка, наверное, так и простояла все десять минут у порога.

— А я уж думала, вы не придёте, — сказала Галина Петровна.

— Ну как вы могли так подумать? — ответил я. — Мы же договорились. Вы уж простите, что опоздал: внезапно свалилось другое дело, срочное, никак не получалось вырваться раньше. Но теперь я весь ваш, не переживайте. Всё будет хорошо!

Она посторонилась, пропустила меня в квартиру и повела за собой в гостиную.

Квартира у Галины Петровны была скромной, пенсионерской. Обои здесь клеили явно не в этом веке, а старый паркет у порога вытерли ногами до светлых пятен. На диване лежал клетчатый плед, по бокам от него стояли два кресла с деревянными подлокотниками, в углу торшер с абажуром, а у стены старый массивный комод. Зато чисто, ни пылинки. Каждая вещь стояла на своём месте лет сорок, не меньше, и переставлять её никто не собирался.

Вдоль одной стены до самого потолка тянулись книжные полки. Внизу теснились собрания сочинений в одинаковых тёмных переплётах, выше толстые тома про музыку и композиторов, альбомы и папки, а на самом верху лежали целые стопки нот. Корешки у книг были потёртые, зачитанные, а ноты наверху пожелтели от времени. Интеллигенция старой закалки, самая настоящая. У другой стены стоял сервант с хрусталём и парадными чашками за стеклом.

В самом центре гостиной располагалось фортепиано. Тёмное, лакированное, с кружевной салфеткой на крышке и метрономом поверх салфетки. Диван, кресла и торшер были расставлены так, чтобы инструмент был виден из любого угла. Похоже, здесь не фортепиано поставили в гостиную, а гостиную обставили вокруг фортепиано.

А ещё здесь повсюду были фотографии. Они висели на стенах в рамках и без рамок, стояли на полках перед книгами, теснились на серванте. С них смотрели дети самых разных возрастов, от совсем малышей до уже взрослых мужчин и женщин. Мальчик в бабочке за фортепиано едва доставал ногами до педалей. Две девочки в белых блузках, с одинаковыми бантами, держали в руках грамоты. Долговязый парень во фраке сидел у рояля на большой сцене.

Много снимков было сделано на концертах, среди цветов, и на многих была сама Галина Петровна, где-то ещё темноволосая, где-то уже седая. Скорее всего, всё это были её ученики. За тридцать лет частных уроков их у неё набрался, наверное, не один десяток.

Но одна фотография привлекала к себе внимание больше остальных: она была размером с хороший плакат, в широкой раме. Снимали, судя по всему, не так уж давно: Галина Петровна на ней была почти такой же, как сейчас, разве что чуть моложе. Лет пять назад, не больше. Концертный зал, край сцены, за спиной тяжёлый бархатный занавес. Рядом с Галиной Петровной молодая женщина в длинном концертном платье. Они стояли в обнимку, и обе улыбались широко и по-настоящему, совсем не для фотографа. Остальные снимки я пробежал глазами на ходу, а у этого невольно задержался.

— Это Верочка, — сказала Галина Петровна, заметив, куда я смотрю. — Моя гордость. Я её с трёх лет учила.

— С трёх лет? — удивился я. — Разве в таком возрасте уже учат?

— Кого-то и в пять рано, а Верочку было в самый раз, — ответила она. — Её ко мне Боря привёл, сосед мой, это его дочка. Сама от горшка два вершка, а от инструмента не оттащить.

Про Борю я уже слышал. Ещё у нас в конторе Галина Петровна рассказывала, что на площадке у неё три квартиры: в одной живёт она сама, во второй вредный квартирант, а в третьей — Боря с женой. Люди они, по её словам, милейшие, знакомы с Галиной Петровной сто лет и ни разу за всё это время не поссорились.