Народный юрист (СИ), стр. 28

И ни одна бумага не объясняла мне главного: как я умудрился уложить пятерых, за счёт чего вообще. Следствие этим вопросом, похоже, даже не задавалось, у следствия были свои заботы. А мне этот вопрос теперь покоя не давал. Получается, я в те «потерянные» три месяца ещё и обладал недюжинной силой?

Затянуло меня это чтение так, что я напрочь забыл про всё на свете и в том числе про фонд с его приютами и про Галину Петровну с её соседом. А ведь я собирался быстро взглянуть на дело, а потом заняться работой. Куда там — я сидел, разбирал листы, раскладывал по столу, возвращался к началу, сверял даты. Задержание, допрос, суд, СИЗО… Оно впечатлило меня больше всего: я смотрел на постановление суда со своей фамилией, и мне вообще не верилось, что всё это было со мной.

Опомнился я, только когда от машинописных строчек зарябило в глазах. Глянул на часы и присвистнул: почти начало седьмого. Рабочий день закончился, а я и не заметил.

Света заказала ужин на полвосьмого, и опаздывать было никак нельзя: девчонка наверняка выбрала что-нибудь вкусное, и есть это разогретым не хотелось совершенно. И к Лёнчику надо было ещё зайти, раз уж подписался поговорить с ним. И сделать это нужно было до ужина.

Я взглянул на документы. За эти часы я просмотрел обе папки, а вот разобраться до конца не успел. Да что там разобраться — я ещё не до конца смирился с тем, что это вообще моё дело. Первой мыслью было забрать папки с собой и дочитать дома. Но потом я передумал. Дома ждал вкусный ужин, дома вообще положено отдыхать, а это чтиво — тот ещё напряг: читаешь и охреневаешь. Нет уж, пусть лежит в конторе, дочитаю завтра. А порцию вечернего негатива ограничим разговором с Лёнчиком.

Сложив листы в папки, я завязал тесёмки и убрал дело в ящик стола. Вызвал со смартфона такси, прошёлся напоследок по кабинетам, погасил везде свет и запер контору.

Такси довезло меня до дома быстро: несмотря на час пик, пробок почти не было. Всю дорогу я возвращался мыслями к своему делу и, в частности, к экспертизам. Вопросов после сегодняшнего чтения прибавилось ещё, а ответов на них всё так же не было.

Войдя в лифт, вместо своего пятнадцатого этажа, я нажал кнопку двенадцатого. Поднялся, нашёл квартиру сто сорок два и позвонил. За дверью послышались шаги и тут же стихли.

Лёнчик изучал меня в глазок. Изучал долго, секунд десять, я даже успел подумать, что открывать он не станет и придётся звонить второй раз. Но замок всё-таки щёлкнул, дверь приоткрылась, и в проёме появился хозяин квартиры — босой, в спортивных штанах и застиранной серой футболке. Он смотрел на меня настороженно, пытаясь сообразить, зачем я пришёл. И, судя по его физиономии, ни один из вариантов ему не нравился.

— Это самое… — наконец выдавил он. — Илья… ты?

На этом запас слов у хозяина квартиры закончился. Он постоял, подумал и, видимо, пришёл к выводу, что выпроводить меня с порога всё равно не получится, а значит, надо изображать гостеприимство. Лёнчик расплылся в широченной улыбке, распахнул дверь настежь и произнёс:

— Заходи! Чего на пороге-то стоишь⁈ Заходи, пожалуйста!

Радушие вышло натужное, но пригласил войти — уже хорошо.

— Привет, Лёнь, — сказал я и переступил порог.

— Проходи, проходи! — Лёнчик захлопнул за мной дверь и повёл по коридору, суетясь и забегая то сбоку, то вперёд. — Сюда давай, на кухню!

Пока мы шли, я осматривался. Планировка была знакомая: примерно, как у меня. Квартира Лёнчику при переселении досталась просторная, хорошая, с таким же, как у меня, дорогим ремонтом от застройщика. Только вот обстановка с квартирой не сочеталась никак: в просторной прихожей у стены стояла металлическая вешалка-стойка с курткой и ветровкой. Возле неё — обувная полка с потёртой, старой, но с аккуратно составленной обувью. На стене висело небольшое зеркало.

Вещи эти были явно из прежней квартиры, и там, в хрущёвке, они наверняка занимали половину прихожей и выглядели если не солидно, то хотя бы органично. Здесь же они терялись у стены, а вокруг оставалось ещё куча пустого места.

Кухня-гостиная дополнила картину. Помещение было примерно как у меня, метров тридцать. Кухню застройщик поставил хорошую: варочная панель, массивная вытяжка, аккуратные красивые фасады. В такое пространство просился дорогой кухонный гарнитур, диван, большой телевизор на стену. Ну хоть что-нибудь соответствующее.

Вместо всего этого в кухонной зоне, впритык к новенькому гарнитуру, гудел старый, невысокий холодильник с морозилкой за общей дверцей, тоже приехавший сюда из хрущёвки вместе с хозяином. Рядом с фасадами от застройщика он выглядел предметом из прошлого века.

Посреди жилой зоны стоял стол — обычный, деревянный, без изысков, вокруг него четыре добротные табуретки. На стулья у хозяина, похоже, в своё время не хватило денег даже в хрущёвке. У дальней стены стояла тумбочка, на тумбочке — маленький китайский телевизор, дюймов двадцать. Напротив телевизора располагалось небольшое, мягкое кресло с потёртыми подлокотниками.

И всё. Стол, четыре табуретки, кресло, тумбочка с телевизором, старый холодильник. Вся обстановка Лёнчика занимала от силы четверть комнаты. Обживать новые метры хозяин не стал: въехал, расставил что было по углам и остановился.

— Садись, Илья! — Лёнчик подскочил к столу и выдвинул мне табуретку. — Чай будешь? У меня, это самое, чай хороший!

— Спасибо, попозже, — ответил я и сел, чем именно хорош его чай, уточнять не стал.

Лёнчик плюхнулся напротив, сложил руки на столе и уставился на меня. Улыбку он держал старательно, с видимым усилием. Я решил не форсировать события — стало интересно, как долго сосед продержится в этом образе. Выяснилось, что недолго.

— Ну… — Лёнчик начал было разговор, запнулся, однако нашёл в себе силы продолжить: — Ты как? Обжился? Я смотрю… это самое, все наши тут теперь, весь дом… Ты как вообще?

— Вообще нормально, — ответил я.

— Нормально — это хорошо. Хорошо, когда нормально.

Лёнчик старался, но разговор у него не клеился. И я его понимал. Мы ведь с ним, по большому счёту, никогда толком и не разговаривали. Жили в одном доме, здоровались во дворе, вот и весь наш общий багаж. О чём говорить с соседом, который вдруг припёрся к тебе вечером домой, Лёнчик не представлял. Зато прекрасно представлял, о чём этот сосед может спросить, и от этого суетился ещё сильнее.

Я тем временем прикидывал, с какой стороны подступиться. Можно было издалека: про дом, про жизнь, про то-сё, потихоньку подвести к теме. Можно помягче: как тебе здесь живётся, привыкаешь? Но к чему эти танцы? Мужик и так на нервах, тянуть — только продлевать мучения. И его, и мои. К тому же вот-вот уже должны были привезти заказанный Светой ужин.

— Лёня, скажи, пожалуйста, зачем ты насрал в лифте? — спросил я прямо.

Лёнчик моргнул. Пару секунд он переваривал услышанное, потом до него дошло, и он побледнел.

— Это не я! — выпалил он.

Голос у соседа при этом сел, и смотреть мне в глаза он перестал — уставился почему-то на холодильник. И побледнел он качественно, до серого оттенка, почти в цвет собственной футболки. Можно было устроить полноценный разбор с уликами: дедова кепка с Олимпиадой-80, наружные камеры. Только зачем? Мужик уже спёкся, добивать доказательствами было излишне.

— Лёнь, — спокойно сказал я. — Мы все знаем, что это ты.

Я думал, бледнее ему уже некуда. Оказалось, запас ещё оставался.

— Как все? — просипел сосед. — Кто ещё знает?

— Ну, то есть, ты уже не отрицаешь? — уточнил я.

Лёнчик промолчал. Он сидел на табуретке и смотрел на холодильник, прекрасно понимая, что отпираться бесполезно: вопросом «кто ещё знает» он сдал себя с потрохами. Я дал ему несколько секунд собраться и спросил:

— Просто скажи мне, зачем ты это сделал?

И тут Лёнчик выдал фразу, к которой я готов не был.

— А что мне ещё оставалось делать? — сказал он и поднял на меня глаза.

Я ожидал услышать что угодно: «Бес попутал»; «Пьяный был»; «С соседями поцапался»; «Дурак я, сам не знаю». Но никак не «А что мне ещё оставалось делать»? Получалось, в его жизненной философии насрать в лифте было не выходкой, а вынужденной мерой. Ответом на обстоятельства. Интересно, и на какие же?