Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 4

Ковалёв — умница, каких поискать, и доцент он до сих пор по той причине, что война вырвала у фронтовиков пять-шесть лет жизни. Ковалёв вернулся в институт только во второй половине сороковых, защитил кандидатскую и успел дорасти до доцента. Это был вполне обычный путь для выживших учёных-фронтовиков. Чтобы стать профессором, нужны годы мирной научной работы, публикации и докторская диссертация. Верю, что у Савелия Петровича это получится. Но пока возник вот такой конфликт с парткомом.

Конфликт был тупиковым: пойти на попятную для гордого Ковалёва означало сломать себя, а упереться — получить серьёзные неприятности, вплоть до потери кафедры, и заодно поставить под удар наше исследование полиэтилена. Нужно было спасать общее дело.

— Савелий Петрович, — позвал я его. — А ведь Шубников прав. Текст надо менять. Но совсем не так, как он хочет.

Ковалёв метнул в меня злой взгляд:

— И ты туда же, Жериков? Тоже в комсомольские активисты записался, конъюнктуру ловить?

— Да подождите вы рубиться, выслушайте, — оборвал я его. — Вы «Правду» за сегодняшнее число внимательно читали? Там, на третьей полосе, как раз разъясняется линия после съезда. Смысл простой: борьба с культом личности не должна превращаться в огульное очернение партии и советского прошлого.

Ковалёв замер с сигаретой у рта. В 1956 году люди действительно ловили каждое слово из газет, но не умели читать между строк так, как научились в моём будущем. А я помнил: уже через несколько недель после доклада Хрущёв сам испугается той волны критики, которую выпустил наружу, и партийные гайки начнут постепенно закручивать обратно, карая тех, кто слишком рьяно возьмётся за «разоблачение сталинщины».

— Что ты предлагаешь, Валя? — подал голос Васька, чувствуя, что я нащупал лазейку.

— Перепишите доклад, — подмигнул я. — Уберите из него Сталина, но замените его не на Хрущёва, как требует этот Шубников. Напишите везде: «Под руководством Коммунистической партии и Советского правительства». Против этого ни один Шубников не пикнет. А в самом конце вставьте абзац про то, что «некоторые перестраховщики на местах, прикрываясь решениями съезда, пытаются очернить трудовые подвиги советских учёных в военные годы». И когда Шубников завтра придёт на лекцию проверять — он сам себя в этом тексте узнает. Но пожаловаться в обком не сможет, потому что формально вы ничего против партийной линии не написали.

Ковалёв медленно выпустил струю дыма, глядя на меня с изумлением. На его лице проступала хищная, предвкушающая улыбка.

— Ну и жук ты, Жериков... — протянул доцент, туша сигарету о пепельницу. — Откуда в твоей двадцатилетней голове столько аппаратной хватки? Ладно. Васька, тащи чистую бумагу. Будем писать.

Вечером, когда мы с Васькой ввалились в дом, усталые, но гордые своей маленькой победой над парткомом, нас встретила какя-то странная обстановка. Бабушка молча возилась в углу, не поднимая глаз, за столом сидела мама. Перед ней стояла нетронутая чашка чая, а руки были сурово скрещены на груди.

Иван Михайлов, наш грозный Медведь, сидел на табурете в сторонке. Завидев нас, он отчаянно зашевелил губами, беззвучно артикулируя: «Валя, я не хотел, оно случайно!»

— Пришёл, студент? — ледяным голосом спросила мама.

— Пришёл, мам, — я аккуратно поставил портфель у двери, спиной чувствуя, как Васька Татаринов тихонько пятится обратно в прихожую. — А что случилось? У нас праздник какой-то? Чего все такие торжественные?

— Случилось, Валюша. Случилось, — мама поднялась, и в её голосе прорезались стальные нотки. — Я ведь как чувствовала, переживала, когда ты в этот свой техникум химический поступал! Сердце кровью обливалось — думала, ну ладно, пусть мальчик профессию получит, раз так рвётся. В институт вон поступил, радость-то какая была... А ты?

— Мам, да что я сделал-то?

— Ты мне зубы не заговаривай! — мамин голос дрогнул. — Иван сегодня зашёл за книгой, я его про твою учёбу спросила. А он мне прямым текстом говорит: «А Валентина на лекциях третью неделю никто не видел!» Валя, ты из института вылететь захотел?! Чем ты вместо занятий занимаешься, говори сейчас же!

Медведь в углу аж подпрыгнул:

— Тётя Нина, да я же не договорил! Вы же дослушать не дали! Валька не гуляет, он это...

— Молчи, Ваня! — отрезала мама, не сводя с меня строгих глаз. — Я сама видеть хочу. Куда он каждое утро уходит, если в аудиториях его нет?

Васька из прихожей робко подал голос:

— Тёть Нин, честное комсомольское, Валя дело делает! Мы на кафедре у доцента Ковалёва...

— Вася, и ты туда же? Покрываешь друга? — мама обернулась к нему, но я решил перехватить инициативу, пока мама от переживаний за моё будущее не слегла с давлением.

Открыв портфель, я выложил перед ней бляшку серовато-белого, гладкого пластика — наш первый опытный образец изоляционного материала, который мы с Васькой ещё пару часов назад тестировали на прочность. Рядом лёг заполненный от руки бланк заявки на авторское свидетельство, где сверху крупным шрифтом было выведено:«Ковалёв С.П., Жериков В.Г., Татаринов В.А.»

— Посмотри, мам, — позвал я её. — Это образец изолятора для высокоточных приборов завода ЗИП. Новая технология, которую в Союзе ещё никто у нас не делал. Декан мне лично свободное посещение разрешил, потому что я программу первого курса экстерном сдал. Я не гуляю. Мы с Васей и доцентом Ковалёвым лабораторию при вузе поднимаем. И хоздоговор с заводом выполняем. Меня на третий курс досрочно перевести обещают.

Гнев на лице мамы сменился растерянностью. Она перевела взгляд на официальную бумагу. Бабушка фыркнула:

— Ну что, Нина, дождалась? Учёный у нас растёт, на весь Краснодар греметь будет.

Мама опустилась обратно на стул, переводя дух. Паника отступила, оставив лишь лёгкую, усталую обиду:

— Господи, Валька... Ну нельзя же так. Мог ведь матери сразу сказать, а не партизанить? У меня чуть сердце из груди не выскочило.

Я подошёл сзади, приобнял её за плечи:

— Виноват, мам. Закрутился с этими делами.

Медведь в углу шумно выдохнул, вытирая пот со лба:

— Ну слава богу... Жериков, с тебя причитается! Я из-за твоей секретности чуть без головы не остался!

Мир в нашей семье был восстановлен. Мама, начавшая уже писать письмо Павлу, порвала его. Уж не знаю, какие жалобы она там писала и почему решила, что брат повлияет на меня.

А спустя два дня почтальонка принесла в наш дом сразу два конверта. Пришли письма от Бориса и от Павла.

Первым, конечно, я вскрыл письмо от Бори Белова.

«Валька! Гений! Ура!

Я сделал это! В понедельник на худсовете был сам Иван Пырьев. Когда я им выдал «Мы желаем счастья вам», в павильоне мёртвая тишина встала. Редактор аж очки уронил. Пырьев дослушал, встал, захлопал в ладоши и сказал: «Вот это — по-нашему, по-советски! Настоящий гимн нашей молодёжи!» Рязанов, правда, пытался сказать, мол, песня слишком эстрадная, не ложится в его концепцию «Последнего экзамена», но Пырьев на него так зыркнул... Короче, Валя, песню взяли в финал! И самое главное — меня утвердили на роль Гриши Кольцова!* С Люськой Гурченко мы уже репетируем сцену у ёлки. Режиссёр, конечно, злится, гоняет меня до седьмого пота, ворчит. Ждите на экранах к Новому году! Обнимаю, твой Борис!»

Письмо я зачитал для своих вслух.

— Ну надо же, — всплеснула руками бабушка. — Боренька-то наш, артист! В Москве, на самом «Мосфильме»!

Радость сменилась недоумением, когда мама взяла в руки второй конверт — от старшего брата Павла. Осенью его часть попала под хрущёвское сокращение. Паша отправил жену Люсю с дочкой к нам в Краснодар, сам же отправился в Казахстан.

Мама вскрыла конверт, пробежала глазами строчки и нахмурилась в полном недоумении:

— Ничего не понимаю... Люся же говорила, что Паша в каком-то поселке Тюра-Там, в Казахстане. Первые письма от него шли с адресом «Ташкент-90», я ещё думала — тепло там, хорошо. А теперь посмотрите на обратный адрес.