День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 8

Дальше всё как по накатанной.

Николай желает выставить себя хозяином положения, начинает выёживаться.

— Что у нас на завтрак? — напускает на себя важность. — Мне омлет из трёх яиц с ветчиной, хлеба, кофе. Кстати, что у вас на десерт?…

Шоу маст гоу он.

— Я второй секретарь Заелабужского комитета ВЛКСМ! — выпаливает он, подаваясь вперёд. — Если я просто намекну вашему начальству…

Наташа технично ставит на место, выставляя идиотом.

Через некоторое время Наташа приносит мой завтрак, я тяжело вздыхаю, но делать нечего, я начинаю жевать.

Почти заканчиваю, и тут внезапно происходит то, что не происходило уже много дней. В зал заходит снабженец, держащий в руках чемодан.

Жёваный сурок! Охренеть не встать.

Я резко прикрываюсь газетой, но, по-моему, он меня узнал и вот-вот поднимет шум.

Нужно сваливать, я оставляю под тарелкой, на которой лежит недоеденный бутерброд, деньги, но вижу, как Марина внимательно смотрит то на меня, то на снабженца.

Она явно заметила, что я резко прикрылся газетой при появлении «их пассажира», как выразился казачок Гриша.

Встаю и направляюсь на выход.

Замечаю, как колхозник хватает ртом воздух, тычет в меня пальцем, но ничего произнести не может.

У него от волнения спёрло дыхание.

Подхожу к стойке администратора, оставляю брелок с ключом в виде боцмана на стойке и быстрым шагом выхожу из гостиницы.

Женская интуиция срабатывает чётко.

Я вижу, как Марина стоит около дежурной, смотрит мне в спину, а администратор что-то ищет в своих записях.

Скорее всего, Марина спрашивает, в каком номере я живу.

На секунду мы встречаемся взглядами.

В это мгновение я понимаю, что в номер я сегодня не вернусь.

Я иду и злюсь на себя. Если бы я был осторожнее и порасторопнее, то колхозник меня бы не увидел и не узнал бы в ресторане.

Пока я не осознаю все последствия, изменений к Наташе подходить нельзя. Я не хочу, чтобы она пострадала ни в одном из следующих 26 июля.

В памяти всплывает вчерашняя Наташа. Её улыбка, её руки, её голос. Её великолепная фигура и движения.

Шатов уже готовится огрести свою порцию тумаков.

Бабка стыдит Ивана:

— Ишь, разоделся как клоун! Запустил себя, ходит как лахудра!

— Не поймёшь — парень или девка. Отрастил космы, видимо, ума совсем нет, — бросает прохожий.

Никто не вмешивается.

Качок с толстой шеей хватает Шатова за жилетку, тянет на себя.

— Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.

— А это что за патлы? Ты баба, что ли? Сейчас отведу в парикмахерскую, обреют наголо, как новобранца. Будешь знать, как прикидываться дятлом.

Шатов бросает взгляд в мою сторону.

— Снимай эту дрянь, неформал, пока мы тебе голову не пробили.

Иван получает удар под дых.

— Гммм, — он сгибается пополам.

— Дорогие друзья. Не ваше дело, как человек одевается, и длина волос вас тоже не должна волновать. Отвалите от него, — говорю я, хлопая одновременно обоих по плечам.

По болезненным ощущениям в ладонях понимаю, что мои хлопки для них чувствительны.

Они оборачиваются, ухмыляются. Это мне и нужно, я собираюсь стереть эти ухмылки с их лиц надолго.

— Тебе-то чт… — договорить первый из качков не успевает, потому что опрокидывается назад от моего правого прямого в челюсть.

Второму приходится хуже: он получает кружку левой в печень, правой в подбородок, а потом левой в ухо.

Удары получаются чудовищной силы, потому что качка буквально болтает из стороны в сторону, а после третьего удара он совершает кульбит, перелетая через ограждение у газона.

Первый пытается подняться, он дезориентирован, но я не останавливаюсь.

— Ты кому обещал голову проломить? А?

Мои кулаки методично разбивают ему лицо. Сначала брови, потом нос, потом губы.

— Проси прощения!

Я подтаскиваю его за воротник, как собаку, к Шатову.

— Прости, парень… — лепечет качок.

— Прости-те! — поправляю я ледяным голосом.

— Простите, — еле дышит качок.

Бабка, отойдя от шока, начинает было кричать:

— Милиция, мил… — но замолкает, потому что встречается со мной взглядом.

Я смотрю на неё и разбиваю брови второму.

— И ты проси прощения.

— П-п-прости-те, — он еле дышит.

Глаза Шатова полны ужаса. Он смотрит, как я пинками в задницу прогоняю здоровяков.

Они ойкают и пытаются увернуться.

— Не доводите до греха. Ещё раз увижу — вам труба! Оставьте в покое этих рокеров и прочих дебилов, они такие же люди, как и вы. Сами разберутся, как им одеваться и когда стричься.

Люди вокруг шарахаются от меня, когда я иду в метро. Шатов идёт где-то сзади, на почтительном расстоянии.

— Есть пятак?

Он опять мямлит про отсутствие денег, я показываю ему сторублёвую купюру.

— Сейчас доедем до Арбата, разменяем, я тебе верну долг.

Он достаёт монету, которую мы размениваем.

Когда мы едем вниз на эскалаторе, он неожиданно меня спрашивает:

— Лёх, зачем ты их так…

Вопрос меня вводит в ступор. Я разворачиваюсь и окидываю его взглядом с ног до головы.

— Как так? Что ты имеешь в виду?

— Ну зачем ты так жестоко избил… На тебя было страшно смотреть.

— Страшно? А то, что издевались и над тобой, и лупили — это не страшно?

— Это да, но ты…

— Что я?

— Ты выглядел так, будто получаешь удовольствие от той бойни.

— Шатов, я что-то тебя не пойму. Мне что, не нужно было вмешиваться?

— Ну нет, конечно…

— И как я должен был поступить?

Шатов затыкается, а я злюсь ещё больше. Вроде только душу отвёл, а тут этот недоумок.

— Знаешь что, Шатов?

Тот смотрит на меня вопросительно.

— Я избил их не для тебя. Я сделал это для себя. Потому что не хочу быть слабым.

В метро едем молча. Бэллу стараюсь не замечать, хотя мне кажется, что она время от времени бросает на меня взгляды.

Когда мы с Шатовым выходим на Арбате, я отправляю его разменять деньги, сам наблюдаю привычные картинки.

Девчонки, просящие у панков закурить, художники.

— Молодой человек, не желаете дружеский шарж? — спрашивает он с улыбкой, показывая на свои работы, развешанные на верёвке.

— Спасибо, не желаю.

— Садитесь, это всего пятнадцать минут и совершенно не дорого! Всего пятнадцать рублей! По рублю за минуту, разве это дорого?

Дальше скандалящие торговцы.

Но почему-то я не вижу кришнаитов. Когда Шатов приносит размен, отдаю ему десятку и прощаюсь с ним.

Может быть, с качками я и переборщил, но я ни о чём не жалею.

Я возвращаю полученное от них в первые дни.

Пока этот чёртов день будет повторяться, я никому не дам измываться надо мной и не стану тряпкой.

Всё это время мне тревожно от того, что я понимаю: всё идёт немного не так, как раньше. Я уже привык к определённой предсказуемости и последовательности событий.

Понимаю, что сегодня мне не хочется учиться музыке. Я хочу просто спеть.

Нахожу Аллу Яковлевну и довольно быстро уговариваю её аккомпанировать мне за сто рублей.

Сегодня я спою Цоя. «Кино».

— «Группу крови»? — спрашивает она, удивлённо поднимая бровь.

— Да, — киваю.

Она пожимает плечами, пальцы проходятся по клавишам, извлекая пробный аккорд.

— Ну давай попробуем…

Я слышу, как она подбирает вступление. Оказывается, на аккордеоне можно вполне достойно играть мелодию.

— Тёплое место, но улицы ждут…

Мой голос звучит хрипловато, но я слышу, как аккордеон Аллы помогает, поддерживает и создаёт настрой.

Некоторые прохожие останавливаются. Сначала один, потом другой, потом вокруг нас собирается целая группа.

Алла играет, одобрительно мне кивает, я чувствую, как музыка обволакивает меня и уже идёт из самого сердца.

Когда я заканчиваю, несколько секунд стоит тишина. Потом слышу аплодисменты.

Люди улыбаются, в футляр летят деньги.

— Неплохо, давай ещё, парень! — просит публика.