День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 27
Даже зная, что следующим утром я очнусь свободным, в чистой постели гостиничного номера, мне больше не хочется экспериментировать.
В голову приходит забавная мысль, что тот, кто не просыпался без смирительной рубашки, тот не знает, что такое настоящая свобода.
Я встаю с кровати, подхожу к окну.
За ним — Москва. Всё та же. Полная возможностей. Прекрасная и, как выясняется, опасная.
Я постараюсь сегодня найти Анатолия до того, как его заберут в вытрезвитель. Удивительно, но говорят, что бомжи туда сами приходят.
Кстати, интересно, смогу ли я изменить день Анатолия и сделать так, чтобы он не умирал?
День шестидесятый.
— … Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз… Славься, Отечество наше свободное.
Я открываю глаза. Наверно, так легко мне ещё не было ни разу за те два месяца, что я нахожусь здесь, в 26 июля 1987 года.
Я впервые решил всё отпустить и принять свою участь.
Мне легко осознавать, что я решил больше не бороться и никого не искать.
После того как я впервые вернулся после вытрезвителя, я несколько дней методично пытался встретить Анатолия.
Но петля будто прятала от меня Зверева.
А искал я его везде: у него в квартире, которая требует отдельного описания, в злачных двориках Арбата, где собиралась компания его друзей, ведущих такой же маргинальный образ жизни.
В пивной. Его каждый раз забирали раньше, чем я туда приезжал. Если я приезжал до открытия пивной, то его забирали за дебош из квартиры. Если приезжал на квартиру, то его забирали за драку с жильцами дворика, где они барражировали со своей компанией.
И каждый раз он неизменно умирал. Видимо, такая у него судьба.
Пару дней назад я решил на протяжении дня ничего не предпринимать в связи с его поисками, а вечером поехал в злосчастный вытрезвитель.
Когда я увидел, как грузят мужское тело, накрытое простынёй, в труповозку, то даже не стал подходить и спрашивать имя умершего.
Я и так знал, что это член Союза художников СССР Зверев Анатолий.
Я просто постоял в сторонке, понаблюдал и вернулся в гостиницу спать.
При всём моём желании я не в силах изменить судьбу Толика, который в первые дни помогал мне сбежать из милицейского УАЗика.
Так же как и, например, купить «Мерседес» Высоцкого. Даже если бы у меня чудесным образом появились бы сорок тысяч рублей, я уверен, что Нугзар к радости продавца предложил бы пятьдесят.
И тогда я пришёл к простой мысли, что мне незачем это делать. Пытаться что-то изменить в своём дне.
Дежурная принесла паспорт и карту гостя. В последнее время номер гостиницы, завтрак в ресторане стал меня тяготить.
И хоть я принимал неизбежность того, что я проснусь в номере, чтобы со мной не происходило накануне, я решил сменить свою дислокацию.
В то время, когда я пытался найти Анатолия или выйти на Верховенского через Беллу, я присмотрел пустую квартиру напротив её мастерской.
Эта была настоящая находка!
Она принадлежала, точнее, в ней была прописана семья дипломатов, которые сейчас были в длительной командировке в Латинской Америке.
Это я узнал из писем в почтовом ящике, там же я нашёл ключ от квартиры — удивительная беспечность советских людей, и документы в хозяйском письменном столе.
Там же я нашёл квитанции о квартплате, предоплаченные на год вперёд.
Судя по всему, они наведывались в Москву не чаще раза в год, и в 87-м уже были в июне.
Вообще, это была не квартира, а портал в тщательно продуманный мир советских привилегий.
Она могла показаться музеем, но в ней жили люди, и это была очень комфортная квартира даже по меркам моей прошлой жизни.
Квартира на Старом Арбате имела пять комнат с высокими потолками в четыре метра.
За тяжёлой дубовой дверью с полированной латунной ручкой в виде головы льва располагалась просторная прихожая с паркетом «ёлочкой», который натёрт до зеркального блеска домработницей, приходящей вытирать пыль и наводить порядок.
Слева — большая гостиная с окнами, выходящими прямо на Арбат.
На окнах — плотные портьеры из тёмно-бордового бархата с подхватами.
Мебель в гостиной антикварная: тёмное дерево, резные ножки, высокие спинки.
Сейчас она накрыта светлыми чехлами из плотной ткани — пыль в самой мебели не скапливается, здесь царит идеальный порядок.
По корреспонденции и отрывному календарю на кухне я знаю, что домработница приходила позавчера, в пятницу 24 июля.
В следующий раз она придёт 31 июля, ровно через неделю после своего последнего посещения.
Она педантична: в каждый свой приход она срывает на календаре семь прошедших страниц, оставляя текущую дату.
Вырванные листочки она комкает в аккуратный шарик и выбрасывает в мусорное ведро.
В ведре я обнаружил пять таких шариков с последовательными датами.
Самая ранняя — середина июня, соответствует датам вскрытых конвертов в кабинете хозяина.
Остальные, накопившиеся за полтора месяца, лежат на золотистом подносе нераспечатанными.
Я уже проводил в этой квартире по несколько часов в день в разное время суток и знаю, что сюда никто не придёт.
А значит, могу гостеприимно пользоваться ею 26 июля 1987 года по своему усмотрению.
В гостиной расположен бар, некоторые бутылки и графины с алкоголем стоят на барном столике. Другие — в шикарном антикварном буфете.
Здесь же в гостиной красивые резные комоды, картины на стенах, шкафчик для посуды, обеденный стол.
В шкафчике стоят фарфоровые тарелки, всякие статуэтки и бокалы.
Здесь же в выдвижном ящике приборы с серебряной пробой.
Гостиная настолько просторная, что стоящий в углу рояль «Беккер» совсем не загромождает пространства.
Здесь же длинный полированный стол на двенадцать персон, стулья с высокими спинками, с кожей в идеальном состоянии.
От неё исходит едва заметный приятный аромат средства по уходу за кожей.
У хозяев два кабинета.
В одном — огромный письменный стол красного дерева, удобное кресло с высокими подлокотниками, шкафы до потолка с книгами на трёх языках и сувенирами из разных стран.
В глаза бросаются бронзовый Будда, японский меч в ножнах, копьё и маски из Африки.
У стены стоит видимо дорогущая музыкальная система «Банг и Олуфсен» с проигрывателем виниловых пластинок, кассетной декой и CD-плеером.
Здесь же на ремешке на стене висит армейский бинокль.
На столе — шикарная настольная лампа, печатная машинка «Ундервуд» и пепельница из тончайшего стекла, и хьюмидор с сигарами и набор для курения. Это кабинет хозяина.
Именно отсюда лучше всего наблюдать за мастерской, в которой работает Белла.
Второй кабинет поменьше и светлее — здесь больше воздуха и меньше представительности. Но он обставлен со вкусом.
Тут властвует хозяйка. Небольшой изящный светлый письменный стол. Книжные полки, низкое кресло, отдельные полки для научных журналов и статей.
Спальни — три.
Главная хозяйская — с широченной кроватью, покрытой тяжёлым атласным покрывалом, двумя прикроватными тумбочками и огромным зеркалом в резной раме.
Здесь на узкой и длинной тумбе расположен огромный по нынешним временам телевизор с диагональю аж целых 37 дюймов.
Видак и большая коллекция видеокассет с фильмами.
На мою удачу в шкафу в спальне куча новой нераспакованной одежды и обуви, неношенного нижнего белья. При этом мы с хозяином примерно одного роста и комплекции.
Вторая спальня — более строгая, почти спартанская.
Из буржуазных излишеств — шкаф с зеркалами, туалетный столик, на котором стоят импортные духи, которые используют женщины в возрасте.
Из которых я узнал только «Клима».
Духи — единственный намёк на то, что здесь ночует женщина.
Из обстановки я сделал вывод, что хозяин отвел эту спальню своей тёще, которую явно недолюбливал.