День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 10
Из оружия у него на бедре болтается кожаный планшет.
Мои менты переглядываются:
— Так, по ходу, это надолго, пошли пообедаем, — предлагает водитель второму.
Тот кивает и поворачивается ко мне:
— Сиди здесь, жди. Мы скоро вернёмся.
Они выходят из машины, я провожаю их взглядом до входа в отделение, и когда они исчезают в дверном проёме, вдруг замечаю своего старого знакомца.
Спекулянт, у которого я покупал книги, тоже стоит в толпе задержанных.
Он вглядывается и узнает меня. Вот он, мой шанс!
Я делаю быстрый жест — прикладываю палец к губам, чтобы он молчал. Потом требовательно показываю пальцем на дверную ручку снаружи — мол, открой.
Спекулянт смотрит на меня с выпученными глазами и разведёнными в стороны руками, словно отвечает: «Как я тебе открою?»
Он поглядывает то на желторотого молодого мильтона, потом снова на меня.
Из-за стекла я демонстрирую ему купюру в сто рублей. А потом показываю указательным и средним пальцами шагающего человечка.
Потом еще раз требовательно показываю пальцем на ручку — открывай.
Книжный делец в растерянности. Тогда я показываю ему еще одну купюру.
В его глазах загорается огонёк. Даже не огонёк, а огонь жажды наживы.
Он с опаской поглядывает на молодого мента, незаметно отделяется от толпы и на цыпочках подходит к машине.
Пока он идёт, я пытаюсь вытащить спрятанные пачки денег обратно.
Книжный делец рядом. Оглядывается по сторонам. Дёргает ручку. Замок щёлкает, дверь приоткрывается.
Я почти схватил пальцами одну из пачек, но засунуть её было легче, чем вытащить.
Дёргаю сильнее — бумажная лента лопается, и купюры облаком разлетаются в разные стороны в тот момент, как я спрыгиваю с подножки на асфальт.
Книги приходится оставить в УАЗике.
Сразу все спекулянты как один поворачивают ко мне головы.
Я сую два стольника моему продавцу и бегу со всей мочи.
Кто-то кричит: «Деньги!», и толпа бросается к купюрам, как стая голубей на хлебный мякиш.
Молодой мент не в силах сдержать возбуждённую человеческую массу, а тем более пуститься за мной в погоню.
Ему в голову не приходит ничего лучше, чем громко и протяжно засвистеть в свисток.
Я бегу, не оглядываясь. В одной руке — смятые две купюры, которые я успел схватить.
Всё, что осталось от былой роскоши.
Я то и дело натыкаюсь на прохожих, чудом не падаю, перепрыгиваю через клумбы, урны, несусь мимо больших витрин, но не оборачиваюсь вспоминая историю Орфея.
Через десять минут бега, понимаю, что меня никто не песледует.
В итоге, оказываюсь у пивного бара, адрес которого подсказали менты, в котором я могу найти Анатолия и расспросить про Верховенского.
После того как я отстаиваю небольшую очередь, меня пропускают в святая святых для многих советских мужиков — пивнушку-автомат.
Здесь строители социализма и коммунизма всех мастей могут найти отдохновение и истинный советский дзен, то есть душевное равновесие и покой.
Первое ощущение, которое я испытываю после того, как толкаю дверь, — тяжёлый воздух, который поначалу давит.
Это смесь табачного дыма, пролитого на глянцевые бетонные полы пива, запах мужских тел.
На некоторых столах на газетах — рыбьи очистки.
Помещение, в котором стоит штук двадцать столов-шайб, довольно тускло освещено, дневного света, идущего от окон, явно недостаточно для того, чтобы развеять полумрак.
Но посетители этого места все как один стоят у столиков с довольным видом.
Напротив, вдоль противоположной стены — ряды автоматов: серые, угловатые, с латунными щелями и круглыми ручками. Над каждым табличка: «Пиво. 15 коп. за 0,375 л».
Не могу не отметить прагматичность «дизайна» и обстановки.
Стоячие столы способствовали высокой проходимости. Стоя человек устаёт быстрее и не задерживается очень надолго: выпил — освободил место следующему.
Если человек перебрал, стоя он не уснёт, а значит, не превратится в проблему для персонала и милиции.
При сидячем формате вероятность подобного исхода была куда выше.
В зале стоит оживлённый гул, народ активно общается.
Так как сидеть негде, люди стоят плотными группами вокруг столиков.
На стойках чёрного цвета под столешницами приварены крючки: на них висят авоськи с продуктами и реже портфели и рюкзаки.
Я не сразу понимаю, почему почти у всех мужиков с собой авоськи.
Но, послушав пару разговоров, я понимаю, что это «военная» находчивость, которую практичный советский муж вырабатывает и укрепляет на протяжении всей жизни.
Некоторых только с этими сумками и выпускают из дома в воскресный день.
Другие, что похитрее, используют авоськи с продуктами для обороны от нападок и сохранения статуса «добытчика» в суровой и беспощадной системе семейной иерархии.
Судя по внешнему виду посетителей, личности тут расправляли сгорбленные плечи и разворачивали свёрнутые мужские души — самые разные.
Полноватый взрослый мужик в очках, с короткой седой бородкой, напоминал академика, низкий черноволосый мужичок с острыми, как у Геббельса, чертами лица походил на слесаря или грузчика продуктового отдела магазина.
Третий в замызганном светлом пиджачке в мелкую клетку со значком «Отличник социалистического соревнования» — явно пенсионер.
Ещё один из их компании похож на таксиста, шпиона, которого играет Георгий Жжёнов в фильме «Ошибка резидента».
Они ведут неторопливую беседу:
— Помидоры для засолки в овощной завезли, скажи своей Зинке, Петрович.
Петрович, видимо тот, кто кивает головой и отпивает глоток из небольшой кружки.
— А лучше сам сходи сегодня после пивка, прикупи. Как начнёт тебе плешь проедать за пивной душок, ты ей так серьёзным голосом: «Зинаида, мало того, что ты меня за своим дурацким кефиром отправила, так я ещё и два часа в очереди за помидорами стоял», — напутствует его «академик».
«Таксист» достаёт папиросу из коробки «Казбека», чиркает спичкой, прикуривает и выпускает огромное облако сизого табачного дыма.
Они стоят у колонны, прямо над их головами висит табличка «Не курить».
Судя по всему, местная публика игнорирует не только этот, но и другие запреты.
Я замечаю, что под несколькими столами катятся прозрачные пустые бутылки из-под водки.
Такое ощущение, что никто, кроме меня, не видит другие таблички типа: «Приносить с собой и распивать спиртные напитки запрещено».
Таких столов немного, но они есть.
За другим столом народ обсуждает политическую обстановку в мире.
— Опять там не спокойно.
— Где?
— Ну как где… в Секторе Газа. Они там… А мы…. Эти-то… — с короткими перерывами на отрыжку, прикрывая рот кулаком, вводит в курс дела своих соседей местный агрегатор новостей.
Слушатели согласно кивают. Я слышу знакомую фамилию Бжезинский, а потом тема резко меняется на футбольную.
— Кто сегодня — хохлы или наши?
— Не, ну ЦСКА без вопросов уделает «Динамо». На своём же поле играем!
Не выдерживаю. Сложно молчать, заранее зная результат матча.
— Ребята, к сожалению, ЦСКА два-ноль продует, — сообщаю мужикам.
Они оборачиваются ко мне:
— С чего ты взял? Хохол, что ли?
— Чистый местный москаль! — отшучиваюсь я. — Смотрите трансляцию, всё сами увидите. Там ещё женщина полуголая сегодня по полю бегать будет.
— Брехло, — разочарованно отворачивается от меня болельщик и тушит зажжённую сигарету о пачку.
Темы разговоров быстро меняются. За этим столом переходят на обсуждение хоккея и большой драки на чемпионате мира между советскими и канадскими хоккеистами.
Иду дальше в глубь зала. Два уже довольно подвыпивших краснощёких интеллигента беседуют о музыке.
— А ты слышал второй концерт для фортепиано с оркестром Рахманинова? Вот это мощь! Вот это подлинная… — он трясёт кулаком в воздухе, пытаясь подобрать нужную метафору, — настоящая… стихия…
Я хочу сказать, что я слышал, что я его понимаю, но сдерживаюсь.