Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 5

— Потапыч! — выкрикнул я, срывая голос, и бросился к своему крёстному.

Он пытался идти, тяжело опираясь на мушкет и волоча за собой простреленную, обильно заливающую сухую траву кровью ногу. Старый солдат смотрел на меня и… улыбался. Но делал он это так жутко, словно в открытую насмехался над самой смертью, которая уже манила его к себе своей костлявой рукой. Или что там у этой старухи с косой вместо рук?

— Иван, Захар! Взять Потапыча! — рявкнул я. — Бегом с ним! Как вы это сделаете — не знаю, но бегом отсюда! Тащите его вниз, к лодкам! В седло его сейчас не посадишь, какой из него нынче наездник, истечет кровью! Я вложил в свой голос столько металла, жестокости и абсолютной уверенности, что, окажись сейчас рядом со мной сам главнокомандующий, он бы ни на миг не усомнился в необходимости выполнять именно мои приказы.

Парни не прекословили. Ни секунды заминки. Тут же подхватили Потапыча под руки с двух сторон, рванули вверх, оторвав от земли так бережно и одновременно крепко, как родители поднимают своих малых детей. И вот таким образом понесли его вперед, сквозь кустарник, с каждым шагом ускоряясь и переходя на тяжелый, сбивающий дыхание бег.

— Где встреча?

— По тракту. Спуститесь вниз по течению, там сориентируетесь. И перетяните ногу Потапычу, — уже кричал я вслед.

Лодок на всех не хватит, и без того они забиты будут. А у меня еще Аглая за дальним холмом, Ефим, который мелькал как-то, на телеге приезжал и взял кого-то. Санитар…

В голове мелькнула короткая, отстраненная мысль: если бы подобную эвакуацию тяжелораненого мы отрабатывали на сытых тренировках, то так лихо и слаженно у них вряд ли бы получилось. Подобная силовая эквилибристика возможна только при запредельной мотивации. А что может быть для человека важнее, чем сама жизнь?

— Тихон, Архип и я остаёмся на прикрытии! — продолжал я раздавать команды, отходя за толстый ствол поваленного дуба.

Уходили и другие наши бойцы, мелькая серыми тенями между деревьев. Потери пока сосчитать было невозможно: лес пускай и не отличался густотой, но охватить взглядом весь наш растянутый отряд и понять, все ли живы, в этой суматохе не выходило. Главное — близкие пока здесь, дышат.

Я быстро стрелял глазами по сторонам, удовлетворенно кивая каждому измазанному в саже воину, который сейчас спешно, но организованно ретировался с этого проклятого поля боя. Наверное, еще никогда в жизни я так не радовался отступлению солдат со своих позиций.

— Берите коней и скачите по тракту дальше, на Рогачев, — кричал я и повторял это.

Там, у наших санитарных телег, стояли кони. Наши, трофейные. Не у всех они есть. Но я был убежден, что если кто из безлошадных возьмет мерина Усача Захара, или кобылу Ваньки Болагура, те не будут против. Важнее спасенная человеческая жизнь.

В этот же миг я поймал себя на странной мысли: подобных задач, как сегодня, я не выполнял в своей прошлой жизни ни разу. Это был совершенно новый, пугающий опыт.

— Готов! — хрипло выдохнул Тихон, передавая мне тяжелый, еще горячий штуцер.

— Дальше работаем гладкостволами, — бросил я, привычным движением перехватывая у него нарезную винтовку.

— С чем работаем? — переспросил было он, но осекся.

— Фузеями! Соображай!

От авторов:

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Теперь я — Пётр Первый. Читать здесь: https://author.today/work/574237

Глава 3

Бобруйск

16 июля 1812 года

Пуля… Была же пуля и для гладкостволов. Как она называлась? Эйслера? Нейсслера. Дайте времени!

Тихон еще что-то говорил, другие побратимы уже ретировались, если этот процесс не назвать бегством. Я уже не слышал никого и ничего. Мое сознание сузилось до размеров мушки, сконцентрировавшись исключительно на силуэте французского офицера, самонадеянно вышедшего из спасительной тени деревьев прямо на залитую дневным светом поляну.

— А, понял! Добро! — чуть было не сбил мне дыхание радостным басом детина Тихон, сообразив, что я задумал.

Я плавно, на выдохе, потянул спуск.

— Бах!

Штуцер яростно лягнул прикладом в плечо, выплюнув облако едкого дыма. На один короткий, растянувшийся в вечности миг я заострил всё свое внимание на результате выстрела. Судя по золотому шитью, француз был в чине не ниже лейтенанта, вроде капитан, хотя расстояние чуть больше сотни метров и мешало рассмотреть детали.

Да это было и неважно. Важнее было то, насколько картинно он раскинул руки в стороны. Словно в дешевом площадном театре, невидимая кувалда ударила незваного гостя прямо в грудь, оторвала от русской земли и намертво впечатала спиной в шершавый ствол высокой сосны.

Французы засуетились. Расчет был правильным. Сразу пятеро вольтижеров кинулись к офицеру на помощь. А значит пятеро не участвуют пока в бою.

А еще страх… если еще кто-то стреляет, то выходить из укрытия дураков нет. Тем более, что понятно — для врага, конечно — мы обречены. Наверняка даже услышанный за холмом топот копыт, а это товарищи добежали, не разубедит в том, что они победили. Пиррова победа. По-любому враг лишился здесь больше своих воинов, чем мы.

Так что прорвавшиеся на наши ближние позиции французы — их пока было не больше десятка — поспешно попрятались за толстые стволы деревьев, избегая открытого пространства. Лишь пятеро, не разбирая дороги, отчаянно рванули в сторону лежащего замертво офицера. По эполетам я безошибочно определил: три унтера среди них.

— Вместе бьём туда! — рявкнул я, не отрывая взгляда от прицела и коротко дернув стволом в их направлении.

Французский офицер, как приманка… Попасть из гладкоствола в бегущего человека на расстоянии сотни метров — задача дьявольски сложная, чаще всего — слепая лотерея, расчет на чистую удачу. Но выбора не было.

— Ба-бах! Бах! — грохнуло в лесу.

Мы выстрелили без команды, не сговариваясь, слитно и почти одномоментно. Одна пуля со свистом ушла сильно выше, срубив сосновую ветку, но вторая с глухим влажным шлепком ударила прямо в спину одного из французских унтер-офицеров, который уже успел наклониться и начал поднимать обмякшее тело своего командира. Француз рухнул лицом в траву, раскинув руки.

Кто из нас двоих попал — непонятно. Если это сделал Тихон, то, возможно, я зря взял на себя ответственность стрелять, а его заставил только заряжать? Впрочем, это пустой вопрос для долгих обсуждений на спокойном привале, до которого еще нужно дожить.

— Бах-бах-бах! — резкий, раскатистый залп не менее чем из четырех французских карабинов мгновенно вырвал меня из размышлений, с головой окунув в жестокую реальность.

А в следующее мгновение… Тихон вдруг странно, неестественно крутанулся на месте, всплеснул руками и кубарем, ломая кусты, полетел вниз с небольшого холма, с которого мы только что так удачно отрабатывали по синим мундирам.

Сердце пропустило удар. Я тут же, не глядя, схватил с земли еще одно заряженное ружье.

— Бах! — выстрелил просто в сторону надвигающихся врагов, не целясь, исключительно для острастки, чтобы пригнуть их к земле.

Бросил дымящееся оружие в грязь. Стало совершенно очевидно, что мы не сможем унести с собой все эти стволы. Штуцеры было безумно жалко, это дорогое и точное оружие, но как минимум один из них придется оставить здесь, врагу. Черт с ним, с железом! Добуду, если нужно и в бою. Что там с Тихоном⁈

Я плюхнулся на пятую точку и, скользя по влажной траве, словно с ледяной горки скатился с холма, вскакивая на ноги, по инерции, чтобы самому не упасть, пробежал даже немного дальше лежащего Тихона, но тут же вернулся и бросился помогать товарищу подняться.

Пуля попала ему плечо.

— Терпи! Терпи, братишка, мы выйдем отсюда! — срывающимся голосом забормотал я, с ужасом наблюдая, как сукно его темно-зеленого мундира на глазах становится черным от обильно хлещущей крови.