Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 47

Глава 21

Западнее Могилева.

23 июля 1812 года.

День действительно был сложный. Мало того, что я был мертвецки уставшим, хотя и этого немало, но еще и ожидание большого события продолжало держать в напряжении. Должно же быть сражение, может, и самое крупное из тех локальных боев, что уже случались в этой войне.

День выиграли… В иной реальности уже дрались бы с французами, предоставляя возможность большей части русской Второй армии уходить на соединение с Первой армией Барклая-де-Толли. Но нет…

И сколько я ни думал, не мог найти объяснения таким изменениям истории. Причина — мои действия. Какие? Вот тут хоть как-то объяснить происходящее можно, прибегнув к фантазии.

А что, если Мюрата взорвали? Ну, расставляли же мы растяжки. Или среди поляков кого-то убили важного, ну, во время той стычки на дороге, сразу после моего пробуждения. Еще более вероятной причиной того, почему история уже меняется, пусть и не кардинально, может быть то, что мы взяли шпионов и важные сведения не попали французскому командованию в руки.

Так что… нужно продолжать в том же духе, гляди, так и Москву не придется французам отдавать. Может, в этом моя миссия? Кого бы спросить.

Но не весь день мои мысли были поглощены поиском ответов. Было чем заниматься, прогоняя прочь и усталость, и сонливость. Тренировки никто не отменял, а как только получалось, я тут же принимался за производство пуль.

Подключил к этому еще и Тихона с Ефимом. Есть образец, не отстрелянный, конечно, не пробовал, но для уверенных первых испытаний нужно куда как больше пуль, чем одна.

Вот и работали. Сперва на биваках делали заготовки и по максимуму из того, что требовало особой усидчивости и концентрации. А уже потом, сидя в телегах, во время переходов, дорабатывали, как могли. Я так приноровился, что получалось утоньшать даже юбку пули во время движения. Тем более что здесь, ближе к Могилеву, дороги были вполне сносными, ровными.

— Ну, с Богом, — сказал я и после искренне перекрестился.

— Уверен? — спросил меня Тихон, но потом рукой махнул. — Кого я спрашиваю.

Я дождался, когда окончательно стемнело. Для лагеря это не значило, что вдруг становилось тихо, напротив, еще громче, чем во время переходов. Все же то самое недолгое время, когда можно отдохнуть, поесть, перекинуться историями, если настроение не такое, как обычно, — не печально-удручающее и упадническое.

Кто-то и стреляет. Причем нередко солдаты, а зачастую и не по своей воле, идут в леса пострелять. Не тренируются, а на охоту. Уток, диких гусей, тетеревов, да и косуль, лосей, зубров и кабанов, как правило, немало. Нередко получается добыть «присмак», как некоторые называют такое дополнение к рациону.

Конечно, вся армия, арьергард не ломится вдруг в лес. Это одиночные вылазки. Но на выстрелы «охотников» уже никто не обращает внимания.

Безобразие чистой воды. Могут же и враги прийти, стрелять, а дежурная рота и бровью не поведет, чтобы отреагировать. Только бы подобные мысли не приходили в голову французам.

— Бери два штуцера и пошли, чего застыл, как статуя, у которой нету… разумения порядка.

— Ты хотел не о порядке сказать, — проявил догадливость Тихон.

Между тем мы взяли штуцеры и отошли туда, где уже отрабатывали стрельбу наши новобранцы, откуда не раздавались выстрелы охотников, ну и куда, по моим наблюдениям, не ходят по нужде наши соседи. А то еще не хватало кого в потемках пристрелить.

За пикетом начинался редкий перелесок, дальше стоял сыроватый луг, а у его края торчал старый пень, весь изрытый пулями.

— Куда это? — остановил нас зычный голос. — А! Енто ты, Белявин? Чего? Молодого тренировать ведешь, али чего иного?

— Ты на что намечаешь, рыло? — взбесился Тихон.

Я и не понял, чего он так взъелся на безобидный вопрос.

— Ты кого рылом?.. — караульный начал вскидывать ружье.

— А ну, охолони! — приказал я, вспоминая, как этого солдата зовут. Так-то мы уже многих из соседей знаем. — Ты чего, Иван? Свои же. Пострелять идем. Штуцеры чинили весь день и ночь, нужно опробовать.

— Да видел я, как вы ковырялись в телегах. Весь честной люд солдатский ногами, а вы как баре, — сказал солдат.

Я подумал, залез в карман и выудил оттуда своеобразный бутерброд, завернутый в тряпицу. Это был сухарь с небольшим ломтиком солонины на нем.

— На! Подъешь. А то сердитый шибко, — сказал я, протягивая лакомство.

Для голодного или недоедающего — истинно лакомство.

— Вот за то Христос спаси, — резко поменялся в настроении служивый.

Не дожидаясь продолжения разговора, я ускорился в сторону импровизированного полигона.

— Зря ты так… Сегодня есть у нас, а завтра и сухаря ни у кого не допросишься, коли не будет, — пробурчал Тихон.

Я остановился, он, как шел, так и ударился о преграду в виде моей спины.

— Ты стал шибко разговорчивым, — сказал я Тихону, смотря прямо ему в глаза.

Он отвел взгляд, стушевался.

— Прощения просим.

— Давай делом займемся. Сильно важно то, что сейчас может произойти. Вдруг неправильно, ствол разорвет да руки оторвет?

— Может? — испуганно спросил он.

— Все может, — ответил я.

Скоро я встал у дерева, в метрах ста от пня, у которого сейчас колдовал Тихон. Он выставлял на ветке лучину. В темноте пень плохо был виден, особенно с относительно дальнего расстояния.

Поймал себя на мысли, что стрелять мне совершенно не хочется.

До этого эксперимент был интересной инженерной задачей. Теперь же штуцер лежал в моих руках, возле щеки находилась казённая часть, а внутри ствола сидело нечто, сделанное человеком, который несколько часов назад удерживал заготовку сапогом товарища.

Да, пулю я загнал в ствол. Да она и сама туда словно провалилась. Пыжом ее уплотнил, скорее чтобы не выпала, когда ствол мог чуть опуститься. Готов…

— Сделал! — прокричал Тихон, бегом возвращаясь ко мне.

Сердце стало выдавать барабанную дробь. И не совсем понятно, что стучали барабаны: атаку или отступление. Тут выбор был за мной.

— Давай я, Платон. Твои руки ценныя, голова разумная, — сказал мой напарник.

— Или в седло, спаситель, — пробурчал я.

Это только мой выбор, не чей иной. Моя затея, моё и исполнение.

— Вот сейчас и выясним, насколько я умный, — сказал я, вскидывая штуцер.

Не выстрелил… Мысли прогнать не мог и сконцентрироваться.

С другой стороны, для таких испытаний человечество придумало пленных. Почему я не обратился с такой просьбой к нашему капитану-гарлапану. Впрочем, он же не командует, он поорет, не дает слова вставить и ускакал по делам. Словно бы выполнил свою службу.

Мысль была циничная, но совершенно искренняя. Но я понимал, что циников на этой войне не так и много. Да и не хотелось мне козырять изобретением, даже если оно, а на это я надеялся всем сердцем, удачное.

Французские пленные где-то имелись. После последних стычек их набралось немного, кого-то уже отправили дальше в тыл, несколько человек наверняка находились при штабах. Только представить себе разговор с дежурным офицером было нетрудно.

«Господин поручик, не дадите ли мне одного француза? Я хочу проверить, не разорвёт ли мне штуцер», — фантазировал я разговор.

«Да бери, не жалко. Пусть разорвет руку вон тому французскому майору!» — ответили бы мне.

Нет! Нереально. Хотя для человека из будущего подобное и звучит почти нормально. Лучше же чужого…

Я ещё раз осмотрел оружие, отвёл лицо, потом мысленно выругал себя за трусость. Наконец поднял штуцер, упёр приклад в плечо и навёл ствол на тускло подсвеченную почти угасшей на ветру лучиной массу пня.Палец лёг на спуск. Несколько секунд ничего не происходило.

— Ну же…

Выстрел расколол ночь.

Вспышка ослепила меня на миг, дым ударил в лицо, а приклад так саданул в плечо, что я невольно отступил на шаг и едва не выронил оружие.

— Ах ты ж…

Часовой, который, по всей видимости, покинул свой пост, оказавшийся неподалёку, засмеялся.