Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 21
И всё это великолепие замечательно сочеталось с грязью, вшами, отсутствием канализации и перспективой получить пулю из французского мушкета.
Вселенная вообще обладала своеобразным чувством юмора.
Я приподнялся на телеге и сразу почувствовал, что наше условное ложе на колёсах было далеко не лучшим изобретением человечества. Сено немного спасало, одеяла тоже, но стоило пролежать неподвижно несколько часов — утром спина обязательно напомнит, что до ортопедических матрасов ещё лет двести.
— Господин офицер, — обратился я в темноту, не различая знаков различия подошедшего человека. — Возможно, вы ищете меня. Младший унтер-офицер Белавин. К вашим услугам и чем могу быть полезным?
— Эко ты слова плетёшь, братец, будто кружево, — удивился приближавшийся офицер. — Не из разжалованных часом?
Теперь в свете ближайшего костра я разглядел капитанский мундир.
— Никак нет, ваше благородие, — ответил я, спрыгивая с телеги и одёргивая одежду. — Но грамоте обучен и политесы знаю.
Капитан посмотрел на меня внимательнее.
— Ну-ну… собирайся братец. И политесы свои прибереги… надо же уже и солдаты политесы…
Вот уже как. За мной присылают целого капитана.
И я очень надеялся, что это результат того, о чем рассказывала Аглая. Что записали показания, или доклад, Журавлевича и теперь… Не буду надеется заранее на лучшее.
Наш небольшой обоз расположился в стороне от основной массы войск, ближе к одному из первых пикетов на западном направлении. Именно это место я выбрал сознательно. Уходить глубже в арьергард, а уж тем более стремиться к центру походного порядка или авангарду пока считал небезопасным. Здесь хотя бы наше имущество постоянно находилось перед глазами.
Интендантов я прогнал. Сегодня. Завтра могли прийти другие.
Желающих положить глаз на семь повозок, лошадей и наше добро в армии нашлось бы достаточно, особенно если учесть, что защищать всё это сейчас было почти некому. Сам я ещё оставался слаб. Бок терпимо, но постоянно ныл, а о нормальной утренней разминке приходилось только мечтать. Вот вернутся Потапыч и остальные — тогда можно будет держаться всем обществом и объяснять любому желающему, что наше имущество уже имеет хозяев.
Капитан тем временем придирчиво осмотрел меня с головы до ног.
— А ну приведи себя в порядок, — потребовал он, поморщившись. — Или ты перед генералом таким потрёпанным явишься?
— Перед каким генералом? — спросил я и сразу выпрямился.
— Перед господином Раевским.
Сон исчез. Ничего себе! Вот это поворот.
Постричься бы мне действительно не мешало. На голове уже образовалась такая грива, что волосы начинали мешать даже в бою. Передние пряди я однажды просто отрезал ножом, потому что они лезли в глаза при прицеливании, но дальше мой единоличный салон красоты развиваться не стал. Получилось примерно так, словно пьяный цирюльник начал работу, был внезапно мобилизован и больше не вернулся.
Бриться тоже нагло не хотелось. Цирюльники при армии имелись, но обслуживали главным образом господ офицеров, а отдавать деньги только ради того, чтобы завтра снова зарасти щетиной, мне казалось расточительством.
— Могу ли я, ваше благородие, полюбопытствовать, в чём причина столь поспешного вызова к генералу? — спросил я нарочито выверенно, одновременно стряхивая с тёмно-зелёного мундира прилипшие соломинки.
Капитан снова покосился на меня. Именно этого я и добивался.
В этом мире речь значила куда больше, чем мне когда-то казалось. Солдат, который способен грамотно построить фразу, знает несколько французских слов, умеет читать и не путается в обращениях, всё равно остаётся солдатом. Дворянином от этого он не становится. Но смотрят на него уже иначе.
Грамотность поднимала человека на ступень выше.
Проблема заключалась лишь в том, что лестниц здесь было несколько. По солдатской можно было карабкаться сколько угодно высоко, но рядом стояла дворянская — и начиналась она сразу с другого этажа.
— Мне не докладывали, — ответил капитан, наблюдая за моими попытками привести себя в человеческий вид. — Велено доставить младшего унтер-офицера Белавина. Вот я и доставляю.
И тут же он тихо добавил:
— Словно бы и некому сие сделать.
Ну да… капитана в посыльные. Но генералу можно и майора послать.
Я открыл небольшой сундук Аглаи, нашёл её гребень и принялся приводить волосы в порядок. Два колтуна пришлось буквально выдирать, стиснув зубы.
— Ай, зараза…
— Это ты перед генералом так причешись, — усмехнулся капитан, — он тебя сразу в офицеры произведёт. Из жалости. Поспешай!
— Главное, чтобы не в монахи, ваше благородие. Грешить люблю…
— Это как? — посмотрел он на Аглаю.
— Нет, ваше благородие, я про то, что убивать французов.
— Да разве ж это грех? — удивился он.
— Так твари Божие… впрочем, твари они и есть, — сказал я.
Офицер фыркнул, но улыбка посетила его лицо.
— Мундир у тебя тоже потрёпанный, — заметил он уже без прежней суровости. — Нового пока не выдадут. Хотя, если хочешь, могу похлопотать. Только твой Пятый егерский полк полковника Паскевича нынче в авангарде и ушёл далеко. Вполне возможно, генерал Раевский велит тебе отправляться следом за полком.
Я замер с гребнем в руке.
Раевский. Николай Николаевич Раевский.
Об этом человеке в моём времени не знал разве что откровенный неуч, который и Бородино считал сортом хлеба. А уж человеку, хоть немного увлекавшемуся реконструкцией Отечественной войны 1812 года, имя Раевского должно было быть известно прекрасно. Салтановка под Могилёвом, Бородино, знаменитая батарея, дальнейшие кампании — фигура не просто заметная, а одна из тех, без которых историю войны рассказывали бы совершенно иначе.
И вот сейчас этот человек хотел меня видеть. Меня. Младшего унтер-офицера Белавина, который ещё несколько минут назад лежал в телеге, обнимал сестру и рассуждал о гипсе.
— Готов? — спросил капитан, уже начиная терять терпение.
— Так точно, ваше благородие.
Я на секунду посмотрел на дремавшую Аглаю, поправил на ней одеяло и пошёл следом.
— Все хорошо? — спросила она.
— Спи, сестренка. Все будет хорошо, — сказал я и поцеловал ее в лоб, как, наверное, могут только родители.
Насколько я ее старше? Лет так на тридцать, получается?
До генеральского шатра оказалось больше километра. Капитан ехал верхом. Я шагал рядом.
Первоначально мелькнула мысль тоже оседлать своего знатного скакуна, который уж точно был не хуже мерина под штабным офицером. Но я её отбросил. И без того уже смутил капитана речью. Если бы ещё появился перед ним верхом на дорогом коне, окончательное несоответствие между младшим унтер-офицером и принадлежащим ему имуществом стало бы слишком заметным.
Не хватало ещё, чтобы он всю дорогу думал не о приказе генерала, а о том, где простой егерь украл такого коня.
Поэтому капитан гарцевал, а я топал рядом, время от времени проваливаясь сапогами в размокшую землю. Чем дальше мы уходили от нашего маленького обоза, тем сильнее менялся лагерь.
Сначала потянулись солдатские биваки. Никакого ровного палаточного городка, который любят показывать в кино, здесь не было. Полки и батальоны располагались там, где им определили место и где позволяла земля. Палаток на всех не хватало, да и разворачивать полноценный лагерь во время постоянного движения никто не стремился. Большинство солдат спало прямо под открытым небом — на шинелях, охапках сена, лапнике, кто что сумел раздобыть.
Некоторые натянули между деревьями куски полотна. Другие соорудили нехитрые навесы из жердей и веток. Где-то лежали просто вповалку, тесно прижавшись друг к другу, потому что человеческое тепло ночью стоило больше любого армейского приказа.
Между биваками горели сотни костров.
Одни уже догорали, рассыпаясь красными углями. Над другими висели закопчённые котелки. Кто-то ещё варил кашу, хотя ночь давно вступила в свои права. Возле огня сидели люди с деревянными ложками, кто-то сушил портянки, кто-то латал мундир, склонившись почти к самому пламени. Из темноты доносился кашель, негромкая ругань, храп и редкий смех. Один солдат спал сидя, прислонившись спиной к ранцу, и даже не пошевелился, когда мы прошли в двух шагах.