Солдат Отечества 2 (СИ), стр. 11

Впрочем, на офицерский чин я уже почти не рассчитывал. Да и с чего? Мы до сих пор не получили даже рубля за то, что сделали в тылу неприятеля. Напротив, нас фактически превратили в штрафников и бросили прикрывать отход армии.

Возможно, штаб назовет это почетной задачей. Возможно, когда-нибудь в реляции появится несколько красивых строк о стойкости сводного полка. Только погибшим от этого легче не станет. Каждый из тех солдат, кто остался лежать на холмах возле Березины, был героем, имени которого история, скорее всего, вообще не сохранит. А меня всегда раздражал героизм, которого можно было избежать. Героизм должен иметь цену и результат. Его следует рассчитывать почти так же, как рассчитывают атаку: сколько людей погибнет, что их смерть даст остальным, можно ли добиться того же меньшей кровью. Иначе все эти высокие слова о безумстве храбрых превращаются в заунывную песню над могилами людей, которые могли бы через неделю или месяц проявить ту же храбрость в генеральном сражении с Наполеоном. Может быть, именно их батальона потом и не хватит, чтобы в нужный момент переломить французам хребет.

Я думал, а девушка, названная моя сестра, лихо соскочила с одной повозки, перебралась в другую, провела там какие-то манипуляции с руками раненого…

— Жив твой капитан, — наконец ответила Аглая, словно нарочно заставив меня дождаться. — Только плох.

— Насколько?

Она посмотрела на меня, потом на Журавлевича.

— Не лекарь я, Платоша. Кровь вроде удержали. Жар пока небольшой. Но не нравится он мне. Очень уж тихий стал.

Я хотел спросить еще что-то, когда сквозь стук колес, скрип осей и цокот наших лошадей пробился другой звук.

Копыта. Много. Сзади.

— Что такое? Только же обозревали окрестности, — пробурчал я.

Тут же развернулся в седле. Несколько секунд прислушивался, и сердце сразу забилось быстрее. Не один всадник и не два. Судя по гулу — несколько десятков. Двигались быстро.

— В укрытие! С тракта! Быстро! — приказывал я, указывая рукой на то ли дорогу, то ли просто удобный природный вход в лесную чащу.

Возницы даже не стали спрашивать. Аглая и Ефим тут же начали нахлестывать лошадей.

— Родная, ну будь благосклонна, Богом заклинаю, — била поводьями коней Аглая, но приговаривала ласково.

Вот уже и тот вход в лес, что я приметил.

Он был справа от дороги. Широкая просека, не то старая хозяйственная дорога, не то подъезд к какому-нибудь придорожному биваку. До войны по этому тракту наверняка кипела жизнь: обозы, купцы, почтовые кареты, крестьяне из соседних деревень. Теперь любая боковая дорога могла стать спасением и вывести на поляну. Телеги резко свернули, одна накренилась настолько, что раненые застонали. Ефим вскочил на подножку и удержал капитана, Аглая всем телом навалилась на другого. Всадники один за другим уходили за деревья.

Я понял, что полностью скрыться мы не успеем.

— Дальше! Телеги глубже! Не стойте!

Сам спешился возле первых деревьев, быстро завязал повод за сук, снял егерский укороченный штуцер, который поместил себе за спину. Пуля и порох там уже были. Почти заряжен. Еще на пороховую полку немного насыпать…

— Где патрон? — шарил я по патронной сумке, но находил там золотые кольца, серьги и две монеты.

Все же на меня сильно повлияла потеря крови. Да и эта боль заставляет о себе думать. Терпеть можно, но не думать о ней нельзя.

Не сразу вспомнил, что бумажные патроны у меня во втором подсумке.

Вдох… выдох… Взял себя в руки и постарался успокоиться. Руки уже не дрожали. Вот что удивительно: несколько минут назад меня трясло от воспоминаний, а стоило появиться конкретной опасности — все прошло. Мир снова стал простым. Вот дорога. Вот лес. Вот наши раненые. Вот приближающаяся конница. Если французы — придется стрелять.

Еще двое присели рядом.

— Платон, мы отвели телеги. Там поляна, даже стол стоит и навес из бревен сделан, по-людски для путников. Но дальше ходу нет, только лес, бурелом.

— Твою дивизию… — сказал я.

Получается, что сами и попали в ловушку? Растерянность накатила, как цунами, сложно было не потерять бдительность, не проявить панику. Иначе те, кто смотрит на меня, запаникуют вдвойне.

— Первого не бить, — тихо приказал я. — Пропустим голову. Офицера ищите. После моего выстрела — остальные. Может, и бить не будем, а пропустим.

Гул усиливался. Уже слышалось фырканье лошадей, бряцание металла, отдельные голоса. Пыль показалась раньше всадников. Я приложился щекой к прикладу и поймал просвет между деревьями. Сейчас. Еще немного.

На дорогу вылетел первый всадник. Пика. Шапка. Следом второй. Еще несколько.

Я несколько секунд смотрел, не веря глазам, а потом опустил штуцер.

— Фу ты, нелегкая… Черти станичные.

— Да чтобы их бесы забрали! — надрывным голосом, что вот-вот расплачется, сказала Аглая. И она тут, егоза. Раненых бросила.

Донцы. Хотелось, на самом деле, даже и пальнуть. Так, для острастки, чтобы честных людей не пугали на торговом тракте.

Облегчение оказалось таким сильным, что я вдруг широко улыбнулся и сплюнул себе под ноги. Полсотни казаков промчались по дороге быстро и удивительно стройно, совершенно не соответствуя расхожему представлению о станичниках, способных только лететь на неприятеля шумной толпой.

Шли по двое, дистанцию держали, оружие было под рукой. Передовые заметили нас почти сразу, да и чего уже было скрываться. Один повернул голову, другой что-то крикнул, третий поднял руку. Останавливаться они не стали — очевидно, имели собственную задачу и торопились. Уже проезжая мимо, один казак показал пальцами на моего Буяна и одобрительно поднял большой палец.

Буян, между прочим, получил от меня серьезный хлопок по ляжке, когда я спешивался, но вместо того, чтобы уйти вместе с остальными лошадьми, остался рядом. Стоял теперь в нескольких шагах, недовольно дергал ухом и смотрел на меня так, словно хотел сказать, что хозяин опять устроил какую-то глупость.

Когда топот казачьих коней начал удаляться, из леса показалась Аглая.

— Сперва смотреть надо, кто идет, а после уж тревожить! Не дрова везем. Болезных растрепало изрядно, — отчитывала она.

— Ага. Сейчас еще арьергард впереди выставим, пушки на флангах поставим и генеральный штаб при каждой телеге заведем, — огрызнулся я, убирая штуцер. — Смотрели же полчаса как назад. Смотрели же?

Это уже я обратился к Ефиму.

— Как есть! — с выпученными глазами сказал он, тут же трижды осенив себя крестом. — Не было никого, господин… барин…

— Отставить! — засмеялся я. — Еще барином и господином меня не называли. Беду накличешь. Еще услышит какой дворянин.

— Ты зубы-то, братец, не скаль. Капитана чуть из телеги не выкинуло. Коли случилось бы, то все…

Вот тут ответить было нечего. Но лучше перебдеть, как говорится.

Мы снова выбрались на тракт. И наконец-то… Через час увидели русскую пехоту.

Сначала над дорогой показалась пыль, затем отдельные всадники, потом длинная колонна. Шли неспешно, но не беспорядочно. И именно это первым бросилось в глаза. Мы только что вырвались из боя, потеряли людей, несколько часов ожидали погони и внутренне все еще бежали.

Здесь никто не бежал. Батальоны двигались своим установленным шагом, офицеры ехали рядом, солдаты несли ружья привычно, будто за спиной не находилась армия Наполеона. Усталость, конечно, была видна. Люди понурили головы, мундиры покрывала дорожная пыль, у некоторых сапоги были перевязаны тряпками, но строй оставался строем.

Это был русский арьергард генерала Раевского.

Мы догнали его уже далеко за полдень, когда части остановились на короткий отдых. По дороге нам еще дважды попадались казаки, метавшиеся назад и вперед. Теперь стало понятно, что они выполняли разведывательную службу, проверяя, не устремились ли французы следом.

Впрочем, преследовать арьергард по такой дороге неприятелю тоже было бы непросто и небезопасно. Тут находилась уже не горстка измотанных солдат, которую можно нагнать и раздавить одним кавалерийским наскоком, а организованные русские части. Наверное, не меньше дивизии, а может, и корпус даже.