Кабальеро (СИ), стр. 33

А совсем другая Калифорния жила вокруг этого дворянского островка. Индейцы миссии, вакеро, метисы, слуги. Они подавали, седлали, пасли, таскали, готовили. На один расшитый кушак приходилось десятка два рабочих рук тут, и никто их не замечал.

Подавали местное вино и «бренди». Я попробовал этот бренди и мысленно вздохнул. Даже до стандартов коньяка VSOP не дотягивает. Впрочем, для пунша и для расчётов с индейцами пойдёт.

Играли гитара и скрипка, танцевали здешний танец «фанданго». Музыка начинается бойко, потом всё медленнее и томнее, пара сходится ближе и ближе, и вдруг всё замирает, кавалер и дама стоят друг против друга, а зала не дышит. Старики и старухи подпевали и следили за танцем так, будто на кону стояли их собственные сердца.

На этом празднике жизни оказалось целых два русских аристократа, и нас принимали по-разному. Резанов как посланник императора, серьёзный и государственный человек, котировался очень высоко: мужчины смотрели с уважением, дамы с интересом. Но он был тут уже не первый день. А вот меня они видели впервые, так что все взоры были обращены на меня.

Сам я с интересом рассматривал дочь коменданта, Кончиту. Девочка как девочка, пятнадцать лет, живая, глазастая, привыкла, что вся округа вертится вокруг неё. Но когда она слушала Резанова, глаза у неё делались такие, что мне стало ясно, откуда у камергера румянец. Дела! Похоже, наш вдовец влип всерьёз.

За Кончитой, как коршун за цыплёнком, приглядывала матушка, донья Мария Игнасия. Испанка слегка за тридцать лет, всё ещё красавица, из тех женщин, по которым сразу видно, какой станет дочь лет через двадцать. Веер в её руках ходил, как дирижёрская палочка. Одно движение, и Кончита отступала от собеседника на шаг. Тут же держался и её старший сын, дон Луис, командир здешнего гарнизона. Этот смотрел на гостей спокойно и цепко, службу знал и, похоже, единственный в семье считал не гостей, а ружья.

Возле Кончиты то и дело оказывался молодой офицер, дон Эстебан де Санта-Анна. Наездник, каких поискать, фехтовальщик, из семьи, которой принадлежит половина окрестных стад. Держался он безукоризненно. Но когда Резанов наклонился к ушку Кончиты, и та засмеялась, Эстебан зыркнул на камергера с такой злобой, что тут всё стало понятно без всякого Лангсдорфа.

Улучив минуту, Резанов отвёл меня к окну и вполголоса, почти со стоном, заговорил:

— Видите этого ангела во плоти, граф? Я хочу встречаться с ней как можно чаще. А возможно это лишь на приёмах вроде нынешнего. Тут всё так строго! Дуэньи, офицеры, падре. А донья Мария следит за нею, как сыч!

— Не вопрос, Николай Петрович. Устрою вам приём. Наш, русский, ответный. С фейерверком, с диковинами, с напитками, каких этот берег не пробовал. Комендант с семейством будет первым гостем, куда же без него.

Камергер посмотрел на меня так, будто я пообещал ему ключи от рая. А я уже прикидывал, что для такого дела понадобится. Выходило, что многое.

Тут за спиной у меня раздался женский голос. По-французски, с мягким испанским акцентом:

— Скажите, сеньор конде, правда ли, что у вас в России медведи ходят прямо по улицам?

Я обернулся. Молодая дама, тёмные смешливые глаза, сложенный веер в руке.

Подоспевший дон Хосе церемонно представил нас друг другу. Я отвесил поклон по всем правилам этикета, дама ответила безупречным реверансом, только глаза её при этом откровенно смеялись, и вся церемония смахивала на театр, где оба актёра еле сдерживают хохот.

Донья Беатрис де Вильяреаль, как оказалось, — вдова при трёх ранчо покойного мужа и одна из немногих в этой зале, кто знал французский.

— Чистая правда, сеньора, — ответил я, не моргнув. — У меня их два. Один носит мою шляпу, второй подаёт пунш.

— И вы бросили бедняжек на корабле? Бессердечно.

— Пришлось. Тот, что со шляпой, ужасно ревнив. А мне рассказывали, что здешние дамы прекраснее всех на свете. Теперь вижу, молва не соврала ни на йоту!

— Молва врёт всегда, сеньор конде, — она неспешно раскрыла веер. — Про вас, к примеру, рассказывают, будто вы стреляли в собственного командира.

— Клевета, сеньора. Не в командира, а в ляжку. И вы знаете, попал. Я всегда попадаю… туда, куда надо.

Она звонко, на всю залу рассмеялась. Мы ещё поговорили о том, о сём в том же духе, обмениваясь колкостями.

Когда вино развязало языки, я рассказал про наш праздник в Ново-Архангельске.

— А в завершение, сеньоры, в небо поднялся шар. Монгольфьер, полотняный, поднялся на высоту с колокольню вашей миссии. Ночью же мы дали фейерверк. Ракеты, огненные колёса, всё как положено.

За столом переглянулись. Пожилой францисканец отложил вилку.

— Люди летали по небу? — уточнил он тоном, каким расспрашивают буйного о его беседах с ангелами.

— Нет, падре, на Ситке летал только малый шар, бумажный, без седока. Но сам я летал. В Санкт-Петербурге, на большом шаре. Поднялся выше всех колоколен, поглядел на столицу сверху и сел, где велено. Хоть я, падре, и далеко не ангел!

— По небу летает лишь птица Господня, сын мой.

— И дым, падре. А шар как раз дымом и полон. Выходит, никакого богопротивства, сплошная физика. Не верите? Извольте, устрою вам малый фейерверк. Прямо здесь, в честь гостеприимных хозяев!

Дамы захлопали, офицеры загудели, падре на всякий случай перекрестился.

— Беру на себя смелость устроить ответный приём от русских морских офицеров. Всё сами увидите! — пообещал я. — Будет и фейерверк, и напитки, — я презрительно кивнул на бренди, — не здешним под стать. Кстати, пунш на севере мы пьём со льдом. Даже летом!

Эстебан презрительно скривился, а его приятель, толстый корнет, захохотал:

— Со льдом! Ну, разумеется! В этих ваших сказочных землях, где люди летают по небу, верно, и реки текут вином?

— Только по большим праздникам, — под общий смех ответил я.

— Не слишком ли много чудес для одного графа? И все, заметьте, на словах, — процедил Эстебан.

Смешки тут же стихли. По здешним понятиям это был уже почти прямой наезд, полшага до слова «лжец». Я поставил бокал и выпрямился, наглым взглядом уставившись во взвинченного идальго:

— Каждое моё слово, сеньор, вы вольны проверить. Способ известен всякому дворянину.

— Дуэли запрещены! Уже век как! — заметил толстый корнет.

— Тогда предлагаю иначе. На бревне, поднятом на высоту человеческого роста. Дерёмся палками!

— Палка — оружие погонщиков и простолюдинов, — процедил Эстебан. — Дворянин берёт в руки сталь.

Спор повис.

— Что ж, оставим палки, сеньоры. Пари! «Нева» уйдёт на север и вернётся со льдом. Вы отведаете русский пунш со льдом, здесь, под вашим солнцем. А коли льда не будет, я при всём обществе признаю себя пустословом. Ну а будет, признаёте вы. Идёт?

Публика пришла в восторг, посыпались ставки, толстый корнет тут же поставил на лёд. Эстебан нехотя кивнул, и вечер закончился почти мирно.

Так или иначе, дело было сделано. Мы устроим ответный приём, у Резанова будет ещё одна встреча с его ненаглядной Кончитой.

Чёрт, ей недавно исполнилось пятнадцать, а ему скоро сорок два! В наше время за такое сажали по педофильской статье, а тут я ему помогаю! Хотя… Южанки созревают раньше, да и времена сейчас другие.

Расходились за полночь. Гитары смолкли, гости разбирали лошадей у коновязи, дон Хосе на прощание наговорил нам любезностей. Донья Беатрис, подавая руку, пообещала в следующий раз расспросить меня про сибирские морозы и про то, чем русские графы согреваются. Ещё раз окинув взглядом её фигуру, я решил, что пребывание в здешних водах, возможно, будет не таким уж скучным.

Слухи о предстоящем празднике разлетелись со скоростью звука. В этом испанском захолустье такого события не бывало со времён Кортеса! Надо было пользоваться ажиотажем, и на другой день за обедом у коменданта я между делом с самым невинным видом обронил, что для потехи нужен слегка подмоченный порох.

— Подмоченный? — дон Хосе решил, что ослышался. — У вас же свой, корабельный. Сухой.