Кабальеро (СИ), стр. 3
В общем, порядок вышел такой: камергер ведёт войну из Ситки, правитель держит крепость и роды, Кусков берёт снабжение, суда за флотскими, на мне атна и переговоры.
— И выходить надобно завтра, — сказал Сукин. — Не позже.
— Отчего же такая спешность?
— Оттого, ваше превосходительство, что вторая полусотня дикарей сидит в Ново-Российске, а порядка там нет!
Резанов подумал, утвердил экспедицию и остался в уверенности, что заставил-таки меня подчиниться. Ну и хрен с ним.
Пусть забирает, на здоровье, все лавры, мне не жалко — их ещё вырастить надо. Мне важно, чтобы победа случилась, а кого за неё погладят в Петербурге — дело десятое.
Вышли наутро, едва развиднелось.
Со мной пошли Сукин с командой «Елисаветы» и Акаитчо с десятком лучших воинов и тремя собаками. Кетль взял горстку тлинкитов; присоединились Мезенцев, Тыгак и Ефимка. Прочие атна остались на Ситке под началом свояка вождя: оголять поселение перед войной глупо, да и лагерь для подходящих отрядов кому-то ставить надо.
В поход вышли три судна: «Елисавета», безымянная канонерка без орудия и союзная бата для мелководья.
С карронадой Сукин решил по-своему.
— В трюм её. На место поставим в Якутате, в тихой воде.
— Ты же её месяц ждал!
— Ждал. И ещё неделю подожду. Выходить в открытое море на этакой скорлупке при такой волне в грузу никак нельзя, мы её сами утопим, без Котлеана. А ждать — нежелательно!
Сборы шли ходко и буднично. Проверяли замки и кремни, а припас делили между судами — тогда всё разом не утонет. Собак Акаитчо в тесный трюм не пустил, велел стелить им на палубе. Кусков вынес товар для Баженова, который уже перебрался на Медную, добавил на расчёт с союзниками и заставил меня расписаться в ведомости.
Архипыч выдал Сукину ром под запись, и рожа у старика была такая, будто он по второму разу налоги платит.
Моана и Тея пришли на пристань вдвоём, обе уже кругленькие. Тея вцепилась мне в рукав.
— Ты обещал прийти раньше маленького!
— Успею вернуться! Я всегда успеваю.
Моана молча сунула мне в карман сушёную рыбину и посмотрела так, что выбросить её презент я потом не смог.
Резанов явился к отходу в полном облачении и произнёс речь. Он объявил, что поход предпринимается по его замыслу, а исполнителям надлежит быть достойными доверия. Чистой воды презентация будущих подвигов! Я не спорил: мне ещё донесения ему строчить.
Потом было море: три дня серой воды с редким солнцем. Ветер заходил то с юга, то с запада; на трудных участках канонерку тащили на буксире, потому что своим ходом она отставала. На вторую ночь одна из собак села на носу и уставилась в туман. Через четверть часа из мглы выползла чужая бата, увидела «Елисавету» и убралась восвояси.
Кстати, никто в неё так и не выстрелил. Зато с этой минуты собак на палубе зауважали все, включая Ефимку.
Впереди по курсу лежал Якутатский залив.
Дым мы увидели раньше, чем берег.
К заливу подходили в девятом часу, при слабом ветре. Над мысом стояла обычная сизая муть, какая бывает над всяким жильём. Постепенно она загустела и сместилась левее, к самой воде.
— Не очаги, — сказал Сукин. — Горит, Фёдор Иванович.
Сукин заорал на палубу. В общем, началось.
Команда заняла места без суеты, точно репетировала это неделю. Комендор сдёрнул чехол с бортовой двенадцатифунтовой, из крюйт-камеры подали заряды, кто-то волок ящик с картечными жестянками. Канонерку и бату Сукин держал у борта и вперёд не пускал: пока не видно обстановки, соваться туда глупо.
В прошлой моей жизни на такой случай выла сирена, а тут вся тревога — колокол да глотка часового. Я взял трубу.
Ново-Российск горел с трёх углов. Ни пожарной команды, ни огнетушителей тут отродясь не водилось — тушат вёдрами и молитвой. Пылали внешние сараи и баня. С северной стороны в ограде зиял пролом шагов в десять. На отмели лежали чужие баты, вытащенные носами на песок. Внутри стреляли. У ворот шла свалка, и там же мелькали атна — дрались вместе с нашими, не подаваясь назад.
Защитники сидели в середине поста, вокруг казармы и конторы, и вроде бы отбивались.
— Кетль! Что за твари там на наших нападают?
Тлинкит долго смотрел на баты, знаки и одежду. Потом коротко ответил. Это был тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Не Котлеан, но тоже ничего хорошего. У этих свои счёты — с Ларионовым, с постом и со всеми нами разом.
Потом я разглядел такое, что меня продрало по хребту.
Нападавшие действовали продуманно, они сразу пошли к кладовой и казарме, где стояли ружейные стойки, не задерживаясь ни у изб, ни у скотины. Значит, кто-то подробно растолковал им, где что лежит. Знать такое мог только свой, просидевший внутри не первый месяц.
И третья партия уже подходила к пороховому погребу, а стоял он снаружи ограды, у самой воды.
Ларионов, хрен ему в глотку, разделил запас надвое. Одну часть увёз наверх, другую оставил внизу, где удобнее выгружать с лодок.
— Дистанция? — спросил я.
— Три кабельтова. Наши близко, — Сукин не отрывался от трубы. — Заденем своих.
— А если они возьмут порох?
Он молчал одну секунду. Для меня она растянулась на полчаса.
Мы оба понимали, что дело дрянь! Унесут порох — получат общак на всю осеннюю войну. Взорвут — не станет ни поста, ни защитников, ни атна, ни разговора. Ждать было нельзя.
— Картечью. По тем, у погреба!
— Есть картечью.
Сукин сам подправил поворот, чтобы борт лёг вдоль берега и залп ушёл от казармы к воде. Расчёт выкатил пушку. Всё это заняло меньше времени, чем моё решение.
Одновременно за бортом стучали вёсла: Акаитчо со своими, Тыгак и Кетль перебирались в канонерку и бату. Сразу после выстрела они пойдут на берег, отсекут чужих от лодок и пробьются к нашим.
— Готово!
— Пли!
Ударило так, что палуба подпрыгнула, и весь мир на секунду заволокло белым. Капец врагу, хана ушам.
Картечь ударила по берег. У погреба людей смело, как ветром: трое так и остались лежать, прочие брызнули врассыпную — кто за угол, кто в воду, кто просто побежал. За частоколом закричали, и крик был радостный: там поняли, что пришли свои.
Всё, поспели вовремя!
Ветер отнёс дым. В пяти саженях от погреба, с наветра, горел сарай. Искры уже сыпались на дранку кровли, у двери тлело раскиданное тряпьё. Рядом на песке валялись два пороховых бочонка, брошенные при бегстве.
Сукин опустил трубу.
— Если там осталось хотя бы половина прежнего запаса…
— В шлюпки! Живо!
Канонерка и бата отвалили от борта. До берега оставалась половина кабельтова вязкого мелководья, где вёслами не разгонишься.
Огонь уже полз по кровле погреба.
А там порох!
Глава 2
Гребцы налегли на вёсла, стараясь быстрее подойти к берегу и помочь пылающему Якутату.
«Елисавета» уже не могла поддержать нас огнём. Над водой тянулся дым, видимость упала, и картечь ударила бы по своим. Сукин держал борт вдоль берега, чтобы всякий на песке видел выкаченную пушку и думал о ней, а не о нас.
А дальше пошла потеха. Индейцы с криками бросились в бой: Акаитчо со своими атна — налево, Кетль с тлинкитами — направо. А мы с Ефимкой и десятком моряков бросились прямо к погребу, с вёдрами и баграми, словно пожарный расчёт, только без единого огнетушителя.
На берегу царила неразбериха: всё горело, стреляли из-за каждого угла, кто-то полз к воде, оставляя за собой тёмную борозду, а за частоколом наши палили в белый свет, не разбирая, кто перед ними.
Вскоре мы оказались у погреба. Горели кровля и навес перед дверью. Сам порох лежал внутри, в закрытых бочонках, а у порога валялись разбитая тара и чёрная дорожка зерна, растянутая шагов на пять.
— Целые бочки катить к воде! — заорал я. — Заливайте их водой. Кровлю растаскивай баграми, всю, к чёртовой матери!