Кабальеро (СИ), стр. 25

— Переведи, что я устал, — сказал я Мезенцеву и поднялся. — Торг отложим, вечером продолжим веселье.

Пусть думает, что продавил. К ночи этот бык у меня сам попросит игру.

К темноте я подал веселье по всем правилам. Ефимка ловко жонглировал тремя ножами, Тилезиус показывал рисунки, и за каждым листом тянулось по десять рук. А когда публика дозрела, я потребовал у Ефимки три чашки и шарик.

Парень притащил три деревянные чарки и скатанный из кожи шарик с лесной орех, а сверх заказа торжественно раскрыл сундучок и подал цилиндр. Счастливая шляпа, как же на дело без неё! Цилиндр хайда восприняли, как убор вождя.

Я показал правила на бобровой шкуре. Шарик кладётся под чарку, чарки ходят по кругу, угадай, где шарик. Первым угадал мальчишка и получил браслет. А потом к шкуре сел военный вождь, и я понял, что вечер удался.

Он играл, как всякий самолюбивый новичок: спорил, требовал водить медленнее, потом быстрее. Ставил мелочь и, выиграв, оглядывался на своих. Я дал ему выигрывать раз, другой и третий, и с каждым разом он усаживался плотнее и смотрел на мои руки снисходительнее. К пятой партии он уже поучал соседей, как надо следить за русским.

— Уверен, что здесь? — спросил я через Мезенцева, придержав чарку. — Что поставишь?

Пошли ставки, браслет против куницы, нож против бобра. Вождь выигрывал через раз и распалялся, а когда куча добра перед ним подросла, я выложил главное. Играем один решающий раз. Если вождь выигрывает, я поднимаю цену за рыжего, второй отрез ткани и ещё дюжина ножей сверху. Если проигрывает, он принимает цену, которую уже одобрили старшие, и торг закрыт.

Мезенцев переводил это трижды, я велел не жалеть слов. Старшие выслушали, обсудили и подтвердили при всех, что ставка понята, и слово рода будет.

И тут поднялась немолодая женщина. Она сидела по левую руку от старших, пунша не пила, на рисунки не смотрела, зато все приглядывалась ко мне. А теперь подбежала и залопотала что-то на весь берег, тыча пальцем то в ладонь, то в чарки.

— Говорит, шарик у тебя в руке живёт, — перевёл Мезенцев и понизил голос. — Под чаркой пусто, ты его в пальцах носишь. Худо, Фёдор Иванович. Верить перестанут.

Берег загудел. Зараза глазастая! И ведь права кругом, в разогревочных партиях шарик у меня половину времени жил между пальцами. Признаваться я не собирался, но и спорить с ней при всех было самоубийством.

Военный вождь вскочил и заорал, что желает играть, что он видел руки русского и обыграет русского даже с его хитростью! Женщина отрезала, что малым шаром играть не даст!

Ну что ж. У нас, катал, следующий этап называется работой крупным реквизитом.

— Переводи! — сказал я и улыбнулся ей, как родной. — Женщина глазастая, уважаю. Сделаем так, чтобы прятать было нельзя. Пусть принесут три большие корчаги, какие под жир стоят. Шар пусть скатают сами, из чего хотят, лишь бы в ладонь не влезал. Смотреть можно с обеих сторон, а проверять корчаги и шар будет она.

Пока молодёжь тащила корчаги и катала из сырой кожи шар в добрый кулак, я выставил ещё одно условие. Рыжего привести к селению из леса сейчас, чтобы рассчитаться сразу после игры. Старшие посовещались и отрядили двоих.

Старуха обошла корчаги, каждую перевернула, простукала, шар помяла и обнюхала. Потом уселась у самой шкуры, на локоть от игры. Лучшего судьи и не найти!

Условия закрепили при всех, а счёт Мезенцев отдельно проговорил дважды. Десять заходов, и если вождь угадает шесть, победа его. Вождь махнул рукой, шесть так шесть. Его уже трясло от нетерпения.

Шар в ладони было не спрятать, корчагу в рукав не убрать. Только напёрсточники у метро тем и жили, что прятать им ничего не требовалось. За них прятал сам зритель, у себя в голове. Первые заходы я водил медленно, вкусно, с одним и тем же ложным перекрёстом, и вождь угадал дважды подряд. Берег ревел! Третий заход прошёл так же, только последним движением я увёл шар в сторону. Мимо. На четвёртом он угадал, на пятом промахнулся. На шестом выкрикнул раньше, чем я убрал руки, и показал на пустую корчагу. Седьмой взял, и его люди заплясали. Четыре из семи! Ему оставалось угадать два раза из трёх. На восьмом я ускорился, и вождь ткнул мимо. На девятом промазал снова. Перед десятым он долго смотрел на корчаги, на меня, на старуху. Ткнул. Старуха подняла корчагу, и под ней было пусто.

Четыре из десяти. Вождь взвился с земли одним движением, и рука его легла на топорик. За его спиной поднялись молодые. У шлюпок лязгнуло железо, промышленные сдёрнули ружья с плеч.

Сам я остался сидеть, с виду — полностью спокойный, и глядел не на топорик, а на старших и на старуху: ставка была их общая, при них объявленная, и защищать её полагалось им, а не моим ружьям.

Старуха выкрикнула одно слово, резко, как бичом. Старшие поднялись и заговорили разом. Мезенцев шептал мне перевод в самое ухо: слово рода сказано при всех… цена одобрена… хочешь войны с русскими из-за собственного языка… Вождь постоял ещё мгновение, сорвал руку с топорика, плюнул в костёр и ушёл в темноту. Скатертью дорога, сволочь азартная! Молодые потянулись за ним, но далеко не все.

Я выдохнул, только когда Мезенцев толкнул меня в бок. Ведут!

Рассчитались немедля, пока никто не передумал. С корабля свезли товар и бочонок. Старшие вскрыли его, тёрли порох в пальцах, и Мезенцев вслух подтвердил всю цену. Я велел передать бочонок из рук в руки в ту самую минуту, когда двое посланных вывели из-за домов человека. Товар против товара, и никакого второго торга.

Человек был рыжий. Рыжий до неприличия, даже в свете костров.

Вблизи на него было тяжело смотреть. Волосы и борода свалялись в огненный войлок, сквозь прорехи рубахи из оленьей кожи торчали рёбра, ладони покрывали мозоли. На левой руке двух пальцев не хватало, всё соответствовало описанию того торговца. Когда Мезенцев окликнул его по-русски, он вздрогнул и отступил на шаг, будто его ударили, и долго смотрел то на меня, то на цилиндр, то на «Елисавету» на рейде. Поверил он только в шлюпке, на полпути к кораблю, когда вдруг согнулся, спрятал лицо в ладони, и плечи у него затряслись. Никто из гребцов в его сторону не повернулся. Правильные мужики!

На борту его отмыли, остригли лишнее, накормили с оглядкой, и Лангсдорф осмотрел его от макушки до пят. Той же ночью он сидел в тепле у камбуза, вцепившись в кружку, и я задал ему четыре вопроса, а остальное оставил на потом.

Звали его Савелием. Пороховому делу он учился на Охте, при заводе, зелейную науку знал не с чужих слов и спокойно перечислил, чего потребует: селитры, серы, доброго угля, жерновов и сухого места. На селитре он запнулся и честно добавил, что добывать её тут дело долгое, из ям и на годы. Чуда, выходит, не случилось. Мы купили умение, а ямы выкопаем после.

Четвёртый вопрос был про второго.

— Живой, — ответил Савелий и сжал кружку крепче. — По крайности, был живой, когда нас разводили. Его дальше повели, на полдень, за большие проливы. Куда именно, врать не стану, а что на полдень, то верно.

На полдень. Туда же, куда лежал наш курс, куда ушли «Нева» с «Юноной». Поворачивать назад было незачем.

К утру «Елисавета» снялась с якоря. В трюме прибавилось шкур, в каюте под замком стоял ящик с рудой, на карту легло два десятка промеренных бухт, у камбуза отсыпался пороховой мастер.

Одного нашли. Найдём и второго!

Глава 9

Савва Рыжий, в документах записанный как Савелий, сын Петров с говорящей фамилией Пороховщиков, просто потрясал своим навыком приспосабливаться. Только вчера он трясся в лодке и плакал, а сегодня уже вписался в судовую команду, будто жил с нами уже годы.

На другой день он уже знал, когда к кому на камбузе подкатить за добавкой, у кого просить иголку и где сушить одежду на «Елисавете». За вечер он перешил выпрошенную рубаху, подсобил пушкарям с картузами, а в обед уже травил матросам байки про жизнь у хайда. На него быстро перестали коситься — стали звать Рыжим безо всякой задней мысли. Я таких проныр ценил ещё с девяностых дороже иных спецов: они находили все точки, нужных людей и кабак за неделю в чужом городе, где нальют в долг.