Кабальеро (СИ), стр. 17

— И когда ты назовёшь мне число?

— Как отдробим и отмоем всё, что набрали, — сказал Семён. — Прежде считать не стану, хоть режьте.

Резанов ушёл к костру и там долго рассматривал свой нарядный кусок. Три крупинки Уралов подцепил кончиком ножа, ссыпал в аптекарскую бумажку и отдал Мезенцеву на хранение. Фрол пометил пакет зарубкой «нижний песок».

Наутро устроили толчею — площадку между костром и водой.

Плоский валун выбрали под наковальню, а вокруг настелили парусину, чтобы не терять крошку в траве. Крупные куски по очереди били кувалдами два здоровенных промышленных, братья Пановы: дольше получаса такой работы человек не выдерживал. Мелкие обломки шли в окованную Барлоу дубовую ступу, где их толкли железным пестом. Измельчённую породу просеивали через найденное на кухне сито из конского волоса; всё, что не проходило, возвращали под пест.

Мелочь ссыпали в мерные кружки, равными долями, и каждую долю мыли отдельно, а вымытое хранили в своей бумажке со своей зарубкой.

Пыли стояло столько, что к обеду мы все ходили серые.

Наблюдая за братьями с кувалдами, я прикинул рычажный молот: подвесить окованное с одного конца бревно и бить им сверху, сберегая людям силы. Следом представилось водяное колесо, которое вращает вал с кулаками и поднимает песты.

— Семён, а если рычажный молот поставить? Или ручей припрячь, тут падение доброе.

Уралов оценил мысль положительно, но не для нынешнего случая.

— Сделать можно, Ваше сиятельство, дня за три. Только вы посчитайте, чего ради? Нам сейчас надо шесть мешков перебить, это всего на три дня работы и есть.

— А если оно и дальше пригодится?

— Дальше — да! Если добывать решим, без колеса вовсе делать нечего, там счёт на сотни пудов в день пойдёт. Тогда мы с вами и колесо поставим, и вал с кулаками, и жёлоба. Это будет фабрика. А сейчас у нас проба, её руками сделаем.

Следующая неделя прошла однообразно. С утра били камень. К полудню у братьев Пановых забивались руки, и за кувалды брались матросы. Мезенцев вёл записи на бересте, отмечая вес каждой доли до дробления и после. До темноты промывали породу, стоя по колено в ручье, где уже через четверть часа ноги переставали чувствовать камни. Люди сменялись каждые полчаса, грелись у костра и возвращались в воду.

Погода портилась. Дважды за неделю задувало с моря так, что «Елисавета» уходила за мыс отстаиваться, и в один из дней лило с утра до ночи, но работу не бросали: под дождём даже мылось лучше, воды в ручье прибывало.

Резанов приходил на площадку каждый вечер, и каждый вечер спрашивал одно.

— Ну-с, Семён? Сколько?

— Не скажу.

— Помилуй, ты уже четыре мешка отмыл!

— Отмыл четыре, а мешков шесть, да осыпь, да два песка. Назову число раньше срока, вы его в Петербург и сообщите. Нет уж, дожидайтесь, пока закончим, тогда честно посчитаем!

Камергер уходил, бормоча что-то про упрямцев.

Я тем временем следил, чтобы никто не подсыпал в мерную кружку из седьмого мешка, где лежал красивый кварц с золотинками. Желая порадовать начальство, люди могли испортить пробу без всякого злого умысла. Дважды я ловил таких помощников и при всех объяснял, чем подмешанное золото обернётся для всей артели.

Люди Кетля сидели поодаль с утра до вечера. Сперва их было двое, потом четверо, наконец, стало шестеро. Они не мешали, ничего не просили и не подходили ближе десяти шагов, следя за каждой крупинкой, которую Мезенцев ссыпал в бумажку. Вечером наблюдатели возвращались к дому Кетля с подробным отчётом.

На шестой день дошли до богатых наносов. Это место Уралов присмотрел ещё в первый вечер: ниже уступа ручей делал колено, налетал на выступ плитняка, а за ним, в яме под корягой, лежал слежавшийся песок. Его черпали бадьями и мыли в четыре лотка, сменяясь до самой темноты; на другой день снова взялись за работу с рассветом.

К вечеру седьмого дня Мезенцев ссыпал намытое в стакан.

Стакан был мой, из толстого зелёного стекла, взятый из походного погребца. Наполнился он на треть. Сверху лежал чёрный песок с проседью, а стоило качнуть стакан, как в глубине начинало ворочаться и тускло отсвечивать жёлтое, мелкое, словно просо.

Резанов поглядел и поморщился.

— И это всё, что дала неделя? Треть стакана песку?

— Подержите, Ваше превосходительство.

Я подал ему стакан, придерживая ладонью за донце. Камергер взял стакан двумя пальцами, как рюмку, но тот сразу потянул руку вниз. Николай Петрович охнул, перехватил его, едва не выпустил, и я поддержал донце.

— Господи помилуй!

— Кажется, фунта три с половиной, — сказал я.

Он поставил стакан на колоду обеими руками, отступил на шаг и посмотрел на него так, будто стакан мог убежать.

— Тяжёлый — потому что это золото, граф!

— Тяжёлое, но золото там не всё! — поправил Уралов.

Резанов даже не обернулся.

— Не всё, — повторил Семён громче. — Тут шлих чёрный, его в песке всегда больше. Золота в этом стакане, я так думаю, золотника два, много три. Мы его после на ртути доведём или отдуем, тогда и увидим точно.

— Два золотника! — Николай Петрович засмеялся. — Семь рублей за неделю получается? Ну, десять… Немного! Хотя… Если поставить сто человек…

Тут Уралов снова обломал его расчёты.

— Ставьте, — сказал он. — Только они у вас через месяц без дела сядут. Этот песок сюда вода сносила, может, и полсотни лет, а в яму его прижало корягой да плитняком. Ловушка природная. Мы её за два дня наполовину выбрали, за неделю доберём до дна, и на том конец. Тут второй такой ямы не будет, разве ниже по ручью поменьше.

— Ты хочешь сказать, что мы вычерпали кубышку?

— Именно так, Ваше превосходительство. Но цена месту не по ней считается, а по жиле, которая у нас в шести мешках лежит, толчёная. Вот её и посчитаем.

Резанов долго молчал, глядя на стакан.

— Считай, — сказал он, наконец. — Только, братец, ради всего святого, постарайся закончить завтра.

На другое утро у костра, разложив на колоде берестяные записи Мезенцева и девять бумажных пакетиков, начали подводить итоги.

Уралов долго сводил пробу: складывал вес каждой доли до дробления и вес намытого, откладывая в сторону бумажки от осыпи и обоих песков, чтобы не смешать их с жилой. Каждый пакет трижды взвешивали на аптекарских весах; Мезенцев выкликал показания, а Ефимка подавал разновесы по золотнику и по доле.

Люди Кетля сидели тут же, ближе обычного. Один из них, немолодой, с раздавленным ухом, придвинулся почти к самой колоде и смотрел на чашки. Я его не отогнал.

— Тридцать пудов с малым мы перебили, — сказал, наконец, Уралов. — Из жилы, без осыпи и без ручья. Взяли из них золота без малого два золотника, да потери у нас изрядные: пест дробит грубо, мелочь с водой уходит. Значит, по-хорошему выходит так: шесть золотников с половиною на сто пудов породы.

— Шесть с половиной! — Резанов сел прямее. — Всего двадцать рублей, братец?

— Это хорошо, — не согласился с ним Уралов. — Это очень даже хорошо, на Урале такую руду за счастье считали!

— Ваше превосходительство, — вмешался я. — Вы переведите это в тонны, вам с англичанами и бостонцами так привычнее считать. В длинной тонне шестьдесят два пуда. Стало быть, на тонну камня золота приходится четыре золотника. Это меньше три полуимпериала на весь этот валун, если валун весом с тонну.

Резанов посмотрел на валун, на котором братья Пановы всю неделю били камень.

— Четыре золотника, — повторил он медленно. — Полтора империала [1].

— И это руда богатая! — громко повторил Степан. — Бывает по два и меньше, и такую тоже берут.

Уралов подобрал костыль, поправил больную ногу и принялся неторопливо объяснять:

— Чтобы снять пуд золота, придётся целую тысячу тонн дробить, молоть да промывать. А вам ведь пуда в год маловато будет? Значит, перевезти, раздробить и перемолоть нужно многие тысячи тонн. То есть, не обойтись без мельниц, дорог к ним и мостов на тех дорогах.