Кабальеро (СИ), стр. 10

Средняя оказалась пуста. Подняли крайние — пусто и там. Толпа загудела, меня потребовали обыскать, кто-то предложил проверить рукава. Шарик сыскался у Баранова за ухом, хотя Александр Андреевич стоял в двух шагах и глаз с игры не сводил.

— Мошенник! — заключил он с уважением.

— Учитесь, Александр Андреевич! С этим ремеслом нигде не пропадёшь: ни в Петербурге, ни у дикарей.

— Оно и видно, что не пропали.

Моана поглядела на мои руки, потом мне в лицо и на следующем заходе безошибочно ткнула в нужную чашку.

— Подглядывала!

— Федя смеяться, когда прятать, — объяснила она Тее.

Вот и работай после этого с семьёй. В любом приличном притоне за такую наводку бьют канделябром, а тут изволь улыбаться и говорить, что жена умница! После такого разоблачения играть стало невозможно; чашки я убрал, пока просвещённая публика не начала предлагать настоящие ставки, и всех позвали к столам.

Еды на первый взгляд наставили столько, что Кусков зря себе портил праздник. На досках лежали пласты белухи и китовины, тёмная сивучатина, жирная нерпа, оленина, жаркое из птицы, добытой специально к воскресенью. Рыбу подали солёную, копчёную, варёную и печённую в углях; рядом горками стояла икра сельди, а в плошках поменьше — красная икра с реки Медной. Дымились рисовая и кукурузная каши, поблёскивали мочёная клюква и толчёная ягода с мёдом.

Хлеба на всех не хватило: несколько малых караваев порезали ломтями такой толщины, что сквозь них можно было смотреть на солнце.

Архипыч усадил жён на скамью, подоткнул шкуры и принёс обеим по миске лучшей оленины. Женщины поглядели на угощение безо всякой благодарности.

— Хочу кокос, — объявила Моана.

— А где я тебе его возьму?

Она показала рукой на воду. Кокосы имелись за океаном, дорогу туда муж знал, стало быть, вопрос считался решённым.

Тея подумала и показала на Архипыча.

— Архипыч — старый кокос!

Обе захихикали. Старик покраснел и упёр руки в бока.

— Я вам покажу старого кокоса! Я им с утра шкуры таскаю, мяса лучшего отобрал, а они старика честного обзывают!

— Тогда банан! — решила Моана.

— И мне банан, — поддержала Тея и погладила живот. — Ребёнок хотеть.

— Удобно устроились! Сами ни при чём, это всё дети!

Они ещё на свет не показались, а уже выучились требовать через посредников. Моя школа, ничего не скажешь.

Ворча, Архипыч принёс им блюдце засахаренного ягодного варева и по тонкому куску каравая. Моана попробовала, признала замену временно годной и напомнила мне, что банан я им должен.

Тем временем Резанов добрался до деревянной миски, которую все прочие обходили. В ней лежали длинные зелёно-бурые полосы, политые нерпичьим жиром. Николай Петрович подцепил одну вилкой, понюхал, откусил и скривился.

— Что за гадость?

— Это у нас капуста, — ответил Кусков.

Резанов ещё раз заглянул в миску, будто надеялся найти там что-то другое.

— А обыкновенной нет?

— Обыкновенную в июле доели.

— В Петербурге, — сказал Николай Петрович, откладывая вилку. — Свежую капусту подают и в январе. Цветную-с. При дворе на Крещение ставят спаржу и артишоки из оранжерей, лимоны свои и апельсины. Я, не поверите, ел зимой ананас, выращенный в Ропше. Разрезаешь, а от него пар идёт и пахнет летом.

За столом сделалось заметно тише.

— И ведь что обидно, — продолжал он, разохотившись. — К нему подавали телятину белую, молочную, и пулярок с трюфелями, и вина бургонские, а я, дурак, ещё капризничал.

Полюбуйтесь на него: сидит на краю света, жуёт водоросль с нерпичьим жиром и кается в прежних капризах. Быстро же жизнь научила смирению его превосходительство.

— Курицы бы, — мечтательно сказал один из офицеров. — С лапшой.

— Поросёнка с хреном, — отозвался второй.

— Говядины, — сказал Сукин. — Просто кусок варёной говядины. Без нерпичьего жиру.

— Хлебца чёрного, — угрюмо добавил Архипыч. — Чтоб корка хрустела.

— Яичницу…

— Огурца солёного!

— Яблок мочёных, господа, яблок!

Понеслась душа в рай! Через минуту весь стол наперебой поминал блюда, которых на Ситке не водилось и до весны не предвиделось, и даже сивучатина, с утра считавшаяся праздничной, осталась лежать сиротой. Лисянский молча слушал, потом произнёс одно слово — «вина» — и вздохнул так выразительно, что все заслушались.

Кусков не выдержал.

— Можно подумать, я ваш хлеб в море выбросил! Коли нет его, откуда возьму? Хотите курицу — привезите курицу. Хотите свинину — привезите свинью, да корму ей на год. Скот весь на племя, каждая корова у меня на счету!

— Не сердитесь, Иван Александрович, — сказал Резанов. — Стол богатейший.

— Мясо, рыба, мясо, рыба, — пробормотал Кусков, оглядев доски. — Богатейший.

И ведь попал в точку. Оленина отличалась от белухи, нерпа от сивуча, кит от лосося, но после нескольких месяцев такого довольствия человек начинал мечтать уже без затей: о кочане капусты, курином яйце или ломте хлеба толщиной в палец. Несколько сортов икры — а хлеба нет! Обзавидуйся, Европа.

От дальнейших страданий нас спас Горнер: он выбежал на свободное место с большим бумажным змеем, раскрашенным красным, синим и жёлтым, а следом двое матросов разматывали бечеву. Ветер с залива сперва прижал его к траве и поволок боком, дети кинулись поднимать, Горнер закричал на них по-немецки, перешёл на русский и тут же сорвался обратно на немецкий, причём русский вариант был самым непечатным. Со второго разбега бумажное чудовище хлопнуло, дёрнулось и пошло вверх, вытянув над крепостью длинный цветной хвост.

Дети бежали следом всей стаей. Матросы советовали травить ещё, Горнер грозил кулаком каждому, кто тянулся к верёвке, а Кусков спросил у неба, сколько аршин доброй бечевы болтается там без всякой пользы. Ответа он не дождался, и хорошо, а то поплохело бы мужику!

К вечеру, когда стих ветер, Горнер приберёг главный сюрприз. На берег вынесли большой расписной мешок из склеенной бумаги, а под ним поставили малую жаровню. Я распорядился держать эту затею на двух верёвках, принести вёдра с водой и отодвинуть зрителей подальше: город у нас деревянный, и войти в историю человеком, спалившим Русскую Америку воздушным шаром, мне не хотелось. У меня и без того в послужном списке хватает строк, за которые приходится краснеть.

Поначалу мешок висел жалкой складчатой тряпкой. Потом тёплый воздух принялся расправлять бумагу; на ней проступили нарисованные солнца, птицы и звёзды. Оболочка шевельнулась, натянула верёвки и поднялась над берегом.

Толпа дружно ахнула.

Народ стал креститься, бабы оттащили детей, один алеут лёг на землю, пытаясь понять, на чём держится шар. Горнер стоял под своим творением, задрав бороду, и сиял.

— Во Франции на таких люди летать!

— Французу лишь бы шею сломать новым способом! — заметил Лисянский.

Я скромно промолчал. О том, что присутствующий здесь граф уже летал на этакой штуке с французом Гарненом и долетался до дуэли, разноса перед строем и этого самого берега, публике знать было не обязательно. Если разобраться, вся Русская Америка была обязана нынешним праздником воздушному шару.

Монгольфьер подняли на высоту корабельной мачты, подержали и осторожно свели вниз. Когда бумага остыла, люди ещё долго подходили трогать её пальцем.

После шара снова вернулись к еде, а вскоре заиграла музыка. Матросы с «Невы» пытались выдерживать фигуры, знакомые им по Кронштадту, промышленные топали как на деревенской свадьбе, тлинкиты сперва смотрели, посмеиваясь, а после начали повторять движения по-своему, и выходило у них, честно сказать, красивее.

Моана и Тея танцевать не пошли, а усадили меня между собой и по очереди гоняли то за водой, то за ягодой, то узнать, не осталось ли чего сладкого. Граф и кавалергард на посылках — видели бы меня сейчас в полку!

— Порядочный муж при беременных жёнах сидит, — одобрил Архипыч. — А не ногами перед народом дрыгает.

— Порядочный слуга приносит бананы.