Моя жизнь как зомби из трущоб (ЛП), стр. 50

Ну что ж, теперь я от него свалила. Какая я молодец. И что мне, блядь, теперь делать?

Я вздохнула и всё таки набрала номер.

— Привет, Рэнди, — сказала я, когда он взял трубку. — Я поругалась с отцом. Можно мне приехать?

***

Он встретил меня привычным поцелуем и объятиями, после чего сразу вернулся к ремонту «Тойоты Камри». Я прошла внутрь трейлера, бросила сумку на край дивана и замерла, оглядываясь по сторонам так, словно видела это место впервые.

Трейлер Рэнди был далеко не роскошным, но все же в сто раз лучше моего дома. И все равно возле раковины громоздилась гора немытой посуды, а в коридоре валялась куча грязного белья. Я поймала себя на мысли, что так было всегда, но по-настоящему заметила это только сейчас. Может, потому что последние пару месяцев половина моей работы заключалась в уборке — и я была не против. А может, потому что мне наконец-то представился шанс увидеть, что большинство нормальных людей не живут как полные свиньи. За последние несколько недель я побывала в десятках разных домов. Я видела особняки за миллионы долларов и едва стоящие лачуги, и я заметила разницу между местами, где люди уважают себя и свое жилье, и полными помойками — вроде той, где я жила с отцом. И цена дома тут была совершенно ни при чем.

Я вытирала последнюю тарелку, когда в комнату вошел Рэнди. Он уставился на меня с недоумением.

— Ты чего делаешь?

Я убрала тарелку в шкаф.

— Посуду твою мою. Очевидно же.

Он сухо хохотнул:

— Ладно. Просто никогда не видел, чтобы ты этим занималась.

— Решила помочь, понимаешь?

— М-м, окей. Как скажешь. Мне-то вообще похеру.

Я поймала себя на том, что хмурюсь. А ему вообще хоть до чего-то есть дело? Раньше мне безумно нравилось, какой он спокойный и ненапряжный. Кажется, единственный повод, из-за которого он хоть как-то заводился — это если другой парень проявлял ко мне интерес. Да и то это длилось недолго, ровно до тех пор, пока он не убеждался, что я никуда не денусь. После этого он снова становился тихим, расслабленным и довольным, когда все шло именно так, как ему удобно.

До меня только сейчас начало доходить, что «ненапряжный» — это просто вежливое обозначение для «ему на все насрать».

— Я пытаюсь вернуть свою гребаную жизнь в нормальное русло, — сказала я. А затем покачала головой. — Нет, она никогда и не была нормальной. Мне надоело быть неудачницей.

Он плюхнулся на диван и пожал плечами:

— Я не считаю тебя неудачницей. Ты же не насилуешь старушек и не обкрадываешь матерей-одиночек на пособии, верно?

Я вытерла воду со столешницы.

— Нет, но это не значит «не быть неудачницей». Это значит «не быть тварью».

— Наверное. Слушай, захвати мне пивка, раз уж ты на ногах?

Я открыла холодильник, вытащила банку пива и протянула ему.

— Понимаешь, по-моему, неудачники — это люди, которые ничего от жизни не хотят. Или те, кто не делает ни хрена из того, что нужно сделать, чтобы чего-то в этой жизни добиться, — я отдала ему пиво.

Он с щелчком открыл банку и покосился на меня:

— А сама пить не будешь?

— Не-а, я вымоталась, — соврала я. — Если выпью, сразу вырублюсь, — я сделала паузу. — Так что думаешь?

Он сделал глоток и снова посмотрел на меня искоса:

— О чем?

— Ну, насчет неудачников.

— А-а, — он отпил еще. — Ну да, пожалуй, в этом есть смысл, — он снова пожал плечами. — Не знаю. Мне кажется, если ты никому не вредишь, то все пучком.

— А может, быть неудачником — это значит вредить самому себе? — настаивала я, но видела, что он меня уже не слушает.

— Господи, Энджел, ты что-то слишком глубоко копаешь, — он рассмеялся. — Ну ладно тебе, посмотри на нас. Нам же весело. Мы ругаемся, миримся, проводим время вместе. Пьем пиво, курим, балуемся таблетками. Никто от этого не страдает. Мы же не грабим магазины ради денег.

— Но часть этих лекарств украдена у людей, которым они реально нужны.

Его рот перекосился:

— Может, какая-то часть и так, но большинство выписаны тем, кто просто ходит от врача к врачу. А докторам все равно, они свои деньги получают.

Я шумно выдохнула:

— Не знаю. Может, и так. Знал бы ты, сколько препаратов я теперь вижу на своей работе. Такое ощущение, что все вокруг сидят на обезболивающих или успокоительных.

— В смысле? Где ты их видишь?

— Ну, когда кто-то умирает, мы собираем все оставшиеся лекарства, а потом их уничтожают.

Он замер, не двигаясь:

— То есть они просто выбрасывают все эти таблетки?

— Их сжигают, — ответила я. — Но сначала пересчитывают, — добавила я, внезапно почувствовав себя странно от того, что рассказываю Рэнди такие вещи. — Ладно, в любом случае, спасибо, что разрешил приехать, — сказала я, пытаясь перевести тему. — Мой отец вышел из тюрьмы и ведет себя как обычно, невыносимо.

— Ты же знаешь, что всегда можешь остаться здесь, — он поднялся с дивана, ушел на кухню и через полминуты вернулся.

Он зажег самокрутку и протянул ее мне. Я мысленно вздохнула и затянулась, хотя знала, что мне это не поможет. На вкус это было неприятно. Как только привкус исчез, а цвета в комнате поблекли, я тут же пожалела об этом. «Я травлю себя, растрачиваю собственные мозги», — угрюмо подумала я. Вот они, мои мозги в таком состоянии.

Я вернула ему самокрутку.

— Больше не хочу, — сказала я. — Говорю же, я устала. День был тяжелый.

Он секунду пристально смотрел на меня, затем откинул голову назад и сделал затяжку поглубже.

— Ты что, превращаешься в одну из этих правильных, высокоморальных сноб?

Я нахмурилась:

— Да брось ты, ладно? Стала бы я сюда приезжать, если бы превратилась? — И имело бы это вообще значение, если бы и превратилась?

— Не знаю. Стала бы? Ты ведь здесь сейчас только потому, что тебе нужно где-то переждать.

Я встала и схватила свою сумку:

— Мне это совсем не нужно сегодня. Найду какой-нибудь отель.

Он раздраженно цыкнул и перехватил мою руку:

— Да остынь ты, ладно? Мне все равно, почему ты остаешься.

Я смотрела на него несколько секунд. Почему ему «все равно»? Разве не должно быть наоборот? Разве не так ведут себя нормальные люди? Они должны хотеть, чтобы близкий человек был рядом ради них самих. Я действительно была ему нужна, или он просто не хотел, чтобы я была с кем-то другим?

— Ты меня любишь? — выпалила я.

На его лице отразилось крайнее недоумение:

— Малыш, ну конечно люблю, ты же знаешь.

Самое безумное было в том, что я была почти уверена — он действительно любил, в своем собственном странном понимании. Да и я любила его — такой странной, зависимой любовью из разряда «да и кто еще на меня посмотрит».

Он поднялся, провел ладонями по моим рукам, затем забрал у меня сумочку и положил ее обратно на диван.

— Так вот что тебе не дает покоя? Думаешь, я тебя недостаточно люблю?

Я покачала головой:

— Дело не в этом.

Он любил меня достаточно. Настолько сильно, насколько вообще был способен любить, поняла я. Между нами никогда не будет ничего большего или более глубокого. Но ведь это лучше, чем ничего, верно? С другой стороны, кто сказал, что «ничего» — это мой единственный вариант?

Он обнял меня за талию:

— Послушай, я же говорил тебе раньше, что ты можешь оставаться здесь когда угодно. Хоть насовсем, если надо. Все в порядке.

Я посмотрела на него снизу вверх:

— То есть ты предлагаешь мне переехать к тебе?

Он на миг озадачился:

— А? Ну да. Наверное. В смысле, я тут один, и мы уже трахаемся, так что было бы логично, если бы ты тоже жила здесь.

Вау. Как романтично. Мне даже не нужно было оглядываться по сторонам. Я и так прекрасно знала, что представляет собой этот трейлер. Неужели это действительно лучшее, на что я способна?

— М-м, мне надо подумать, — пробормотала я.

Он прижал меня к себе покрепче:

— Ладно. Предложение в силе, — он опустил руки ниже и притянул меня вплотную. — Можешь даже считать это оплатой за аренду, — со смешком выдал он.