Все сначала! (СИ), стр. 24

— Разговор есть, Хрусталев, — устало произнес мужчина. — Можно я пройду?

— Да, конечно, — Иван отошел в сторону, пропуская следователя внутрь. — Проходите… На кухню! Пиццу будете?

— Если честно, то не отказался бы, — вздохнул Дукалис, начав сначала разуваться.

Иван проводил гостя на кухню, где старик уже натирали на терке зефир прямо на пиццу.

— Дед, на кой-черт ты ее портишь⁈ — произнес внук, подойдя к закипевшему чайнику.

— В смысле⁈ — удивленно глянул на него Фома. — Это курица с ананасами! Дальше портить уже просто некуда!

Он поставил терку, взял кусок и с самодовольным видом откусил.

— И ничего не портит! Я бы даже сказал — сносно!

Хрусталев тяжело вздохнул, покосился на Дукалиса, что задумчиво смотрел на белую пудру на пицце и спросил:

— Чай будете?

— Да, пожалуйста, — кивнул тот.

Парень принялся заваривать чай.

— Товарищ лейтенант, — Фома откусил пиццу так, что все усы до самого носа были белыми от зефирной пудры. — Что вас привело в наш скромных храм науки и спорта?

Следователь взял кусок пиццы и произнес, задумчиво ее рассматривая:

— Знаете, нам тут анонимный звонок был недавно. Благодаря ему мы устранили несколько крупных шишек преступного мира.

— Отличные новости, — кивнул старичок. — А мы тут причем?

— При том, что одного удалось взять живьем. Некий Ваграм Борисович, он же Режиссер. Не слышали о таком, Иван?

— Первый раз слышу, — произнес парень внутренне напрягшись.

— В ресторане, который был оформлен на его двоюродную сестру, мы провели обыск и нашли некую… бухгалтерскую отчетность примитивного вида, — продолжил мужчина и наконец откусил пиццу. — И фам фигурирует вафе имя и фамилия…

Иван поставил литровую банку с чаем перед следователем.

— Может ошиблись… Или случайность? — спросил парень.

— Может быть, однако после допроса Режиссера, мы выяснили, что вы… Заняли у него под процент деньги, так? Он, кстати, утверждает, что вы делали ставку на самого себя на соревнованиях через подставное лицо. — Дукалис с удивление мпосмотрел на банку с чаем, взял и сделал пару глотков.

Иван хмуро глянул на пиццу.

— Как вы это можете есть? — буркнул он, на ходу пытаясь понять, что ему делать.

— Ваш дедушка оказался прав, — пожал плечами Дукалис. — Зефир хуже уже не сделает. Хуже просто некуда. Однако, хотелось бы услышать ответ. Вы действительно занимали деньги у Режиссера?

Иван тяжело вздохнул и кивнул.

— Хорошо… — кивнул мужчина и покосился на заварник. — Тогда вы должны понимать, что… Вы можете выступать как часть преступной группировки.

— В смысле⁈ — удивленно глянул на него Хрусталев.

— В прямом. Вы указаны как получатель денег в его бухгалтерии. А это уже…

— П–погодите, — растерялся Иван. — Я занял денег, но я… я в его делах не участвовал.

— А вот этим будет заниматься уже следствие, — пожал плечами Дукалис.

— А как… тогда мне… — растерялся Иван.

— Я здесь не для того, чтобы вам повестку вручить. Я пришел вам, чисто по человечески, объяснить одну вещь, — произнес следователь. — Если вы деньги, которые у него взяли оставляете у себя, то вы… скорее всего станете соучастником. А если вы их возвращаете, то мы их приписываем в качестве вещественных доказательств, там наверняка найдутся его отпечатки, и вы у нас получаетесь свидетелем.

Иван переглянулся с дедом.

— А с чего такая благотворительность? — спросил дед и снова откусил пиццу. — Да ефе и лифно?

— С того, что я… Немного фанат одного крайне успешного пловца, — хмыкнул следователь и глянул на Ивана. — Так же лишняя доказательная база на этого скользкого типа лишней не будет. Ну, и закрывается вопрос с Режиссером, который может и все махинации на вас повесить.

Старичок вздохнул и покосился на внука.

— Сколько там должно быть?

— Сто тысяч, — спокойно произнес Дукалис.

— У меня девяносто две, — буркнул парень. — Там же комиссия…

— Тогда надо найти еще восемь и закрыть вопрос, — следователь кивнул на банку с чаем. — Я проведу ваши деньги как дополнительные улики. Может получится впаять ему еще незаконную букмекерскую деятельность.

Хрусталев опустил плечи, задумчиво уставился в банку с чаем и глянул на деда.

— И не проси! — отрезал Фома. — У тебя есть копилка и карманные деньги! Вот с них и добавляй!

— Деда, там всего…

— Восемь тысяч четыреста тридцать два рубля и горсть копеек, — ответил старичок с деловым тоном.

— Ты… считал мои деньги в копилке? — с подозрением спросил Иван. — Если ты оттуда что–то брал, то я…

— Я все вернул! — гордо заявил дед и забрал у внука банку.

На следующий день я снова сидел за своей «взрослой» партой и пялился на листок бумаги.

Вокруг дети уже вовсю гоняли свои листочки. Мой сосед–козявочник–пиромант, у которого наконец сняли бинты, радостно поджигал содержимое носа и злорадно хихикал. Ольга только закатывала глаза, наблюдая за этим процессом иногда подсказывая тому или иному ученику.

А у меня ничего не получалось.

Я таращился на этот проклятый листок так, будто хотел прожечь в нём дыру взглядом. Напрягался, расслаблялся, представлял, как он двигается. Пробовал злиться на него. Пробовал уговаривать.

Ничего.

Листок лежал неподвижно и, казалось, издевался надо мной.

В голове всплыли слова Юрия Степановича: «Если вы за год не научитесь хотя бы основам, то вы умрёте или станете инвалидом».

Год. Всего год. А я даже листок сдвинуть не могу.

Когда урок закончился и дети повалили на перемену, я остался сидеть за партой продолжая бесполезные попытки. Ольга собирала какие–то бумаги у доски.

— Эй, — я поднялся и подошёл к ней. — Может, дашь пару советов? Ну, по–дружески?

Она подняла голову и слегка улыбнулась.

— По–дружески? С каких это пор мы друзья?

— Ну–у–у–у–у… Мы ведь же уже знакомы. Ты знаешь моё имя, я знаю твоё. Практически друзья. — слабенький повод, но вдруг прокатит.

— Хрусталев, мы знакомы три дня. — она наклонила голову на бок и приподняла бровь.

— Для дружбы этого достаточно, — я изобразил свою лучшую улыбку. — Так что скажешь? Может, после занятий покажешь пару приёмов? Буду рад любой помощи!

Ольга покачала головой, но уголки её губ дрогнули.

— Ты неисправим.

— Это комплимент?

— Это констатация факта, — она сложила бумаги в стопку и посмотрела на меня серьёзно. — Хрусталев, ты же понимаешь, что у тебя не так много времени?

Я сглотнул. Задор тут же слетел, но я старался не подать виду. А она, значит, тоже знает. Хотя, что тут удивительного? Наверное, уже весь департамент вкурсе.

— Понимаю.

— Тогда советую тратить его на тренировки, а не на флирт, — она взяла папку и направилась к выходу. — После перемены будет экскурсия по комплексу. Не опаздывай.

Я проводил её взглядом и тяжело вздохнул. Мне же действительно не помешала бы помощь, особенно от пятьдесят седьмого номера.

Вернувшись к парте, я снова уставился на листок. Положил его ровно по центру. Сконцентрировался.

«Давай, оригами. Просто сдвинься. Хоть на миллиметр».

Напрягся так, что заболели виски.

И опять ничего.

«Может, по–другому надо?»

Попробовал представить, что листок уже двигается. Что он скользит по парте, подхваченный невидимой силой.

Ничего.

«Ладно, а если расслабиться? Типа, не думать об этом?»

Откинулся на спинку стула. Посмотрел в потолок. Потом снова на листок.

Он лежал всё там же. Абсолютно неподвижный.

Я с силой потёр лицо руками.

Если так пойдёт дальше, я реально сдохну. И это не метафора. Буквально сдохну через год, потому что не смог сдвинуть гребаный листок бумаги.

Чемпион мира по плаванию. Ха. Какая ирония.

Но мои пессимистичные мысли прервал звонок.

Ольга собрала всех у входа в учебный корпус.

— Сегодня мы посетим основные подразделения департамента, — объявила она. — Держитесь вместе, не отставайте, ничего не трогайте.