Тайная сила разведки Германии, стр. 78

После разгрома института и его руководства Николаи решил, что его научной работе пришел конец. Каково же было его удивление, когда 10 марта 1945 г. ему передали письмо от исполняющего обязанности президента института профессора Боценхарта, который сообщал: «Многоуважаемый господин полковник! Данное вам задание на проведение исследования “Политическое руководство в мировой войне” я продлеваю на время с 1 апреля 1945 г. по 31 марта 1946 г. включительно с оговоркой в любое время отзыва. В качестве возмещения за проведенную исследовательскую работу я гарантирую выдачу вам ежемесячной суммы, как и прежде, в 500 рейхсмарок, которые будут вам перечисляться через главную сберкассу рейха, Берлин, В 8. С этой суммы будет взиматься подоходный налог».

Прочитав эти строки, Николаи грустно улыбнулся наивности профессора, который, видимо, даже представить не мог, что через несколько недель он будет не в состоянии «продлить» не только задание Николаи, но и существование самого института, а в конечном счете — всей нацистской Германии.

Вспоминая в рукописи «Обобщенный опыт» о периоде работы в институте, Николаи пишет: «Мой отход от Франка не имел существенного влияния на мою связь с институтом и многими его сотрудниками, особенно с преемниками Франка: первый из них, доктор Ганцер, погиб на Восточном фронте, второй — профессор Боценхарт — доцент в Геттингене. Работавшие в доверенном мне исследоватедьском отделе молодые историки погибли во Второй мировой войне. Плоды нашей общей и моей лично работы, как я предполагаю, уничтожены воздушными налетами на Берлин вместе со всем зданием института. Весной 1944 г. ввиду усиливающихся моих забот была предпринята попытка обеспечить мне место работы в близлежащем от Нордхаузена университетском городке Геттингене, с которым меня связывало много личных моментов еще того периода, когда я был лейтенантом. Эта работа должна была дать мне возможность отвлечься духовно… Разочарованный, вернулся я домой в Нордхаузен осенью 1944 г. Неоднократно были попытки столкнуть меня с моего пути, заманивая меня перейти в другой лагерь. Руководство неограниченным в период Первой мировой войны секретным фондом Генштаба позволило бы мне без особого труда обогатить себя или использовать его на нужды жены, детей, делать дорогие подарки, поскольку я был совершенно самостоятелен. Здесь я хочу лишь констатировать, что я начал свою жизнь человеком без состояния, таковым и кончаю ее (дом, в котором я живу, принадлежал моей жене, а после ее смерти принадлежит моим детям). Я не имею права называть себя способным бороться против капитализма и посвятить остаток жизни борьбе с его возрождением и последствиями.

“Таинственный” полковник, подозреваемый в разведке, стал для многих еще более таинственным и подозрительным в своем одиночестве. Не беспокоясь об этом, я шел своим прямым путем… Мой жизненный и практический опыт потребуется там, где он, возможно, может быть полезным. Я дал на это свое согласие, и я хочу выполнить свое обещание, насколько это в моих силах».

Человек гадает, а Бог совершает. Судьба распорядилась так, что «жизненный и практический опыт» Николаи окажется наиболее востребованным и полезным в России — стране, против которой он всю жизнь проводил разведывательную деятельность.

Глава VI

«Мой путь в Москву»

(из рукописи «Разведка 1900–1945 гг. Обобщенный опыт»)

«Я начинаю свою рукопись 16 мая, после десятидневного пребывания в госпитале, в результате моего полного упадка сил, завершившего восьмимесячный арест. После шести с половиной месяцев этого ареста — тюремное заключение.

Я немец. Я должен как немец разговаривать и как немец быть понимаем. Повторившееся поражение моего народа и его положение побежденного глубоко взволновало меня, человека с большим прошлым и богатой переживаниями жизнью. Мне также тяжела и судьба моей Родины и моего ближайшего домашнего окружения, с которым я так неожиданно оказался разлученным. Нахождение под арестом в моем возрасте истощает мои физические силы, а одиночество, полнейшая изоляция от внешнего мира и событий парализуют и мои духовные силы. Я нахожусь в сомнении относительно исполнения моего желания и в страхе по поводу того, что я могу дать меньше того, что от меня ожидают, что я могу попасть под подозрение в связи с моей открытой готовностью дать данное изложение. Обдумывание в одиночестве возможности справиться с тем, что я готов был делать, будучи человеком ненадломленной силы, заставляет сказать, что моя способность к необходимой духовной концентрации почти целиком надломлена и ограничивается лишь мелкими проходящими моментами. Однако я все же должен приступить к данной рукописи после отмены тюремного заключения и обещанной мне перспективы на связь с родиной и уменьшения таким образом моих забот о ней, хотя полная свобода и восстановление утраченных моих духовных сил (физически же это означает большие лишения, которые я охотно понесу ради моего народа) мне еще не обеспечивается.

Непреклонным является и после восьмимесячного заключения мое мнение, чтоогромные разногласия, вызванные двумя мировыми войнами, выдвинувшими Россию на передовое место, объединяют русский и немецкий народы, исходя из этого, я и пытаюсь, собрав свои оставшиеся силы, дать все возможное, надеясь этой работой поднять еще свои силы.

Поводом для моего ареста послужило следующее:

1. Не верили, что я как шеф разведки немецкого Генерального штаба перед и во время Первой мировой войны в работе с агентами не давал им конкретных заданий.

2. Неправдоподобным считали тот факт, что я после мировой войны, в 1933 г. и во Вторую мировую войну был безучастен в разведке.

3. Не верили и тому, что я с конца Первой мировой войны не выполнял никаких особых заданий, направляемых против России.

4. На основании этого делается вывод, что я что-то скрываю и пытаюсь умолчать о методах деятельности абвера.

Поскольку я был прав, допросы меня оставались безрезультатными, растрачивалось время и мои силы. Каждое рассуждение с оглядкой на прошлое является бесплодной теорией без объективных, положительных и практических выводов. Этому утверждению должна служить III часть моей рукописи. Там лежит самое существенное и исключительно трудное. Все остальное, сказанное до этого, должно привести к цели понимания и положительным выводам. Для этого и служит собранный мною обобщенный “опыт”.

Под выражением опыт я понимаю не просто хитрости и средства, применяемые в работе с платными агентами, а под выражением “разведка” я не понимаю только шпионаж, а все разветвления организованной системы разведки, связанной с прессой и пропагандой, а также тотальной контрразведкой. Как шеф всех этих разветвлений разведки немецкого Генерального штаба я даю обобщенный опыт, выводы и предложения.

Я разделяю, как только возможно, чисто субъективное от делового, объективного. Но субъективное нельзя рассматривать как второстепенное.

В моих записях на первом месте стоит любой успех, так же, как и каждое доверие и самостоятельность действий, на чем и должна строиться разведка, то есть на индивидуальных способностях.

Чем больше число тех народов, в доме которых должна вестись разведка, чтобы узнать и понять их, а затем сделать правильные выводы в их поведении, тем сильнее руководящие деятели должны врасти в свои собственные корни. Чтобы развивать эту мысль, я должен быть кратким, но в случае сомнения я предпочту подробное объяснение. Только для узкого круга людей, находящихся на руководящих постах разведки, моя рукопись может и должна быть основным законом разведки.

Своей рукописи я предпослал выражение, заимствованное у английской разведки: разведка — это искусство!

За день до своего вступления в город американцы совершенно разбомбили центр Нордхаузена. В течение двух дней мой дом был занят под постой проходивших войск. Среди них находились части, проводившие обыски и т. д., типичные преступники, применявшие совершенно ненужную жестокость. Но и собственно солдаты и особенно офицер, поселившийся у меня, несмотря на мой возраст, обращался со мной так, чтобы унизить меня. Этот офицер присвоил себе ряд моих вещей, в том числе два ордена с коронами и мечами, вероятно для того, чтобы где-либо продемонстрировать характер немцев. Но ему не повезло, так как он не выбрал себе ни одного из моих немецких орденов, а выбрал один шведский и один датский орден. Отношение американских оккупантов изменилось ко мне, пожалуй, прежде всего потому, что они узнали о занимаемой мною положении во время Первой мировой войны. Ко мне уже никого не вселяли. Благодаря этому я смог приютить в занимаемом мною доме, состоящем из 6,5 комнат, пятнадцать человек из пяти различных семей. Меня посетил комендант города, пославший мне статью из американской солдатской газеты, в которой расхваливалось поведение германского Генерального штаба перед войной и его достижения во время войны.