Кицхен вступает в бой (СИ), стр. 3

Да и…

Додумать он не успел, потому что со стороны стен донесся гул, сперва тихий, он становился все более явным, грозным. И сами стены покрывались мертвенной зеленью. Плети силы, переплетаясь друг с другом, покрывали камень странными узорами, чтобы то тут, то там выплеснуть к небесам столпы мертвого огня. И грозной яростью полыхнули очи Анжелины.

А туман…

Туман зашипел. И отполз.

— Вот ведь, — голос Карлайла прозвучал в воцарившейся вдруг тишине слегка растерянно. — Я, конечно, могу ошибаться, но мне казалось, что призывать демонов запрещено…

Глава 2

Глава 2 Где враг готовится праздновать победу

Уставшие продавщицы мороженого, сладкой ваты и других радостей живота, только окинули вас томным взглядом и дальше принялись заниматься своими личными делами.

Все, что нужно знать о торговле

Благословенный Аахым-Таро, Осененный силой жрец Второго круга Айлура Кровавого, младший из благословенных его детей, в чьих руках жила истинная сила, смахнул пот со лба и выдохнул. Тело под рукой было теплым, но кровь с него стекала на камни походного алтаря, унося с собой и жизненную силу. Душа раба ступила на тропу мертвецов, и осталось лишь ждать, когда попадет она в объятья сына Айлура.

Пусть возрадуется тот, получив этот дар.

Пусть ответит на молитвы своих жрецов.

Пусть явит себя миру. И пусть содрогнуться слабые, да убоятся сильные, узрев того, кто, рожденный из огня и ярости, изнывающий от жажды, рвется в мир, чтобы… на этом мысль закончилась, потому что на нос Аахыма опустилась жирная муха. И происшествие это заставило от мухи отмахнуться, да и вовсе скривиться.

Ну где благословенная сила и величие, а где мухи⁈

Впрочем, самой мухе не было дело до мыслей и надежд жреца, её интересовала подсыхающая лужа крови, что собралась вокруг алтаря. И тело, само собой. Тело было уродливым и видом своим, и запахом вызывало тошноту.

— Убирайте, — Аахым отступил, и пара храмовых рабов подхватили мертвеца, дернули, но едва-едва сумели приподнять. Этот оказался на диво сильным, а теперь, после смерти, ещё и тяжелым. Эх, Химеру бы… она бы не стала ни морщиться, ни трястись от ужаса.

Но боги химер не жаловали.

Айлур так особенно.

А сейчас Аахэм не имел шанса на ошибку.

И, приняв чашу с ледяной водой из рук младшего жреца, сделал глоток, покатал во рту, убирая солоноватый привкус, сплюнул в сторону. А потом подставил руки, и тонкая нить воды потекла по пальцам, избавляя от крови и грязи. Все, конечно, не смоет, скорее размажет, но хоть что-то.

Где-то рядом заунывно выводили слова призыва храмовые певцы. Глаза их уже налились кровью, да и из ушей вон пошла, и значит, тянут нити заклятья из последних сил.

Плохо.

Надо менять, пока не разорвали печать слов. Вот тех двоих, с краю, точно. Один покачивается, явно того и гляди сознание потеряет. Второй бледен, рот вон раскрывает, да только звук выходит хриплым, фальшивым.

Аахым поморщился.

Как же все медленно.

Жрец коснулся алтарного камня, прислушиваясь к пульсации силы.

Раз и два… мертвое сердце бьется чересчур уж быстро, а значит, надо обождать. Он поднял руку и приказал:

— Перерыв.

Снова поморщился.

Все-таки камней нужно было брать больше. И золота на опоясывающий контур. Причем дело даже не в количестве, но в чистоте его. Это, мешанное с медью в равных пропорциях, силу проводило хуже, вот она и просачивалась за пределы, скапливаясь вокруг камней, накаляя их, заставляя их биться ярче, быстрее.

И эти помехи нагревали контур изнутри.

А ведь едва-едва половина обряда прошла. Теперь вот с каждой новой жертвой пульсация ускоряется, что просто-напросто опасно. Проводимость потока вышла ниже, чем он рассчитывал. Узкие каналы едва-едва справляются, а камни вовсе того и гляди треснут.

И кто будет виноват?

— Скажи, пусть певчим принесут укрепляющее питье, — произнес Аахым не оборачиваясь. Младший стоял там, где и должно — за левым плечом в трех шагах, в позе, выражающей и почтительность, и внимание. — И надо заменить тех, кто совсем ослабел. Выведи пока. Пусть отдохнут…

Певцов тоже маловато, поэтому волей-неволей приходится беречь.

Младший кивнул и отступил.

Хороший юноша.

Старательный. А главное, с пониманием. В обморок не падает, истерик не устраивает, тих и незаметен… пожалуй, даже чересчур тих и незаметен. А еще услужлив и старателен, что, конечно, весьма удобно, но в то же время внушает определенные подозрения, поскольку Аахым прекрасно помнит, что сам таким был.

Служил.

Старался. Тенью следовал за наставником, не забывая восхищаться мудростью его. А заодно смотрел, запоминал и записывал кое-что… малые прегрешения. У всех есть свои малые прегрешения, но если выждать момент и представить их в правильном свете, то величина не будет иметь значения.

Так что нужно быть аккуратнее с мальчишкой.

— Господин, — шелестящий шепот раздался за спиной. — Валисий-ханай нижайше молит о разговоре.

Паренек поклонился ещё ниже.

И чашу подал с холодной водой, в которой плавали мятные листья.

И все именно так, как должно… точно кто-то стоит за мальчишкой, кто-то направляет и подсказывает.

Аахым изобразил улыбку.

— Так уж и молит?

Мальчишка изобразил легкое смущение.

— Нет. Скорее даже он изволит настаивать. Мне кажется, его обуревают сомнения. И не только его.

Ханы…

Самоуверенные, наглые и полагающие себя вершителями судеб. Но такие нужные, и потому отмахнуться от просьбы-требования нельзя. Пока во всяком случае.

— Веди, — воду Аахым выпил, коснулся камня, убеждаясь, что потоки силы не собираются гаснуть. Напротив, переполненные камни отдавали энергию медленно, слишком даже медленно.

А все почему?

Из жадности. Из непонимания.

Подвалы храмов полны золота. Оно лежит там, покрываясь пылью, в монетах. В украшениях, которыми обвешивают себя жрицы. Да и жрецы не отстают. Взять те же церемониальные облачения Верховного. Старик едва стоит под тяжестью его, но нет, не откажется. А погребальные маски? Кто и когда решил, что они должны быть непременно золотыми? И ладно бы это все, но… храмовые рабыни, которые порой одеты роскошней, чем жены некоторых ханов. Храмовые жеребцы и собаки… и все-то, кажется, что только могло считаться храмовым, непременно получало золотую броню. А вот когда золото понадобилось для дела, так оказалось, что его нет.

Как и камней.

И жертв… собрали весь мусор, который только возможно.

Старые. Слабые. Трусливые и калеки. И чудо, что есть хоть какой-то отклик… а ведь потом стребуют, как за молодых и здоровых.

Ладно, потом Аахым сам будет требовать.

Он посмотрел на побуревшие руки, на грязные одежды и подумал, что пахнет от него тоже соответствующе. Но, может, и к лучшему. Ханы — это не Верховный, который давно уже умыл руки и предпочитает смотреть на жертвоприношения со стороны. Ханы крови не убоятся.

Наоборот, пусть видят, как оно есть.

Ханы ждали в пещере, что расположилась ниже. Создана ли она была природой или же силой магов, Аахым не знал. Главное, что в этой пещере было достаточно места, чтобы поставить огромную костровую чашу, в которой пылало пламя, а вокруг расстелить ковры. На коврах хватило место и серебряной утвари с ломтями жареного мяса, горами из лепешек и сухого, приправленного перцем, сыра, и высоким кувшинам, и самим ханам. Они сидели, скрестивши ноги, передавая из рук в руки огромную чашу, украшенную человеческими черепами. При этом слышались и голоса, и смех.

Но при появлении Аахыма голоса смолкли. А чаша едва не выпала из рук Катыбей-хана.

— Звали? — раскланиваться и тратить время на пустую вежливость Аахым не собирался.

— Доброй ночи тебе, Аахым-Таро, — Валисий-хан поднялся и поклонился, впрочем, весьма вольно, скорее обозначив движение. — Подойди к огню, присядь, отдохни и выпей…