Маньчжурский гамбит 7 (СИ), стр. 10

Пластун ещё несколько секунд разглядывал половицы.

— Ну ладно, — буркнул он. — Ладно…

Развернулся и вышел. Дверь притворил аккуратно, без хлопка.

Слишком легко согласился. Тимофей Гардеев так запросто не сдаётся. Спорит до последнего, потом обижается, потом ходит кругами и заводит разговор заново через час. А тут — «ну ладно» и на выход.

Значит, придумал что-то.

Я подошёл к окну, отодвинул занавеску. Пластун как раз пересекал двор. И шёл он не в медчасть, куда ему по-хорошему надо вернуться, а прямиком к воротам, где под фонарём стоял Никифоров и разводил своих людей по сменам. Казаки с первого дня решили приступить к выполнению обязанностей.

Замечательно. Просто замечательно.

Китаянка что-то задумала. Вахмистр что-то задумал. Даже Дарья — и та с утра ходит с таким лицом, будто составляет план военной кампании.

У меня на лесопилке собрались одни интриганы.

Я опустил занавеску, надел шубу и вышел из конторы.

На улице было привычно холодно. Мороз щипал лицо, а по всему двору стучали топоры. Мои работяги торопились успеть до ночи, как велел князь.

Фонари, которых навесил Селиванов, создавали впечатление, будто мы не во дворе лесопилки, а на ярмарке. Ветер раскачивал их из стороны в сторону, поэтому жёлтые пятна весело и задорно плясали по снегу. Для работы не очень удобно, зато смотрится весьма забавно.

Возле восточного забора стояла уже почти готовая конюшня. Её лайтовый вариант. Столбы, навес, задняя стенка, привязь и сенник. Неподалёку от бани всё ещё работал кузнец. Вся эта картина выглядела так по-домашнему приятно, что на душе даже стало как-то легко и радостно.

Ровно минут на пять. Потому что через пять минут ворота открылись и во двор въехал наёмный экипаж. Судя по тому, что караульные распахнули створки без вопросов, прибыл кто-то знакомый.

Хотя чего же я «скромничаю». Вполне понятно кто. Соломон Маркович. Ни минуты не сомневался, что ростовщик непременно примчится на лесопилку.

Другой вопрос — для его появления конкретно в данный момент время совсем не подходящее.

Соломон Маркович выбирался из экипажа долго и обстоятельно, как человек, который твёрдо знает — его подождут. Сначала появилась трость, потом каракулевый воротник и шляпа, затем остальная часть господина Блауна.

Мой партнёр потоптался на месте, поправил шарф и только после этого поднял голову.

Как раз в эту минуту вдоль забора протащили здоровенное бревно. Тащили его восемь человек, все восемь — семёновцы.

Соломон покрутил головой. Оценил обстановку. И лошадей, и толпу работающего народа, и даже кузнеца. При этом губы ростовщика беззвучно шевелились. Он словно подсчитывал что-то.

Я спустился с крыльца, пошёл навстречу.

— Соломон Маркович! Какая радость. Не ждал вас сегодня.

Лукавил, конечно. Ждал, ещё как.

— Ой, не надо мне радости, князь, — отозвался ростовщик, не глядя в мою сторону. Он всё ещё наблюдал за казаками, — И не надо мне «не ждал». Вы меня ждали, потому что являетесь умным человеком, даже несмотря на недостаток в виде молодости. Как только отправили ко мне Еремея с письмом, уверен, сразу и начали ждать.

Я вежливо улыбнулся гостю, попутно соображая, как поступить. Приглашать Блауна на чаепития времени нет совсем. Опоздаю к Ковальскому. Это первая проблема. Вторая — поляк сказал приезжать без ростовщика. Но знает ли сам ростовщик, что его партнёра пригласили на встречу коммерсантов одного? И третья — обидится ли Соломон на такое пренебрежение к его персоне? Так-то с Ковальским меня свёл именно он.

Блаун наконец повернулся ко мне. Оглядел с ног до головы. Задержал взгляд на галстуке, который виднелся из-под распахнутой шубы, и в глазах старого лиса мелькнуло понимание. Он догадался, что его визит слегка не к месту, но совершенно от этого не смутился. Сделал вид, будто менее сообразителен, чем принято считать.

— Павел Александрович, — начал он проникновенно. — Я старый человек. Полчаса трясся в этой пролётке по морозу, отбил себе всё, что у меня ещё оставалось целого, и приехал к вам. Позвольте сказать сразу, чтобы потом не портить хорошую беседу.

Я открыл рот, собираясь признаться Блауну, что мне вроде как некогда, но он даже не стал слушать. Тут же заговорил опять, не дождавшись моего ответа.

— Так вот, князь. Весь Харбин с обеда обсуждает одну новость. И эта новость касается вас. Даже не так. Не одна новость. Их несколько. — Соломон поднял указательный палец в вязаной перчатке. — Первая: князь Арсеньев увёл у японцев целый отряд семеновцев прямо из-под носа. Замечательная новость. Приятная. Я её сам сегодня пересказал два раза и один раз получил за это рюмку коньяка.

Блаун к указательному пальцу добавил безымянный.

— Вторая: князь Арсеньев собирает войско. Эта новость мне нравится меньше, но с ней ещё можно жить. Пусть говорят. Князь у нас молодой, горячий, кровь играет.

Он сделал паузу.

— А третья, Павел Александрович, вам не понравится совсем. Люди спрашивают друг у друга: полсотни сабель — это, конечно, прекрасно. Но с кем наш дорогой Арсеньев собирается воевать? Куда он направит эти сабли?

Ростовщик замолчал и пристально посмотрел мне в глаза.

— Что вы отвечаете? — невозмутимо поинтересовался я.

— Отвечаю? — Соломон искренне изумился. — Совершенно ничего. Потому что мой партнёр не счёл нужным заранее предупредить старого Соломона о таких переменах в своей жизни. Что я могу ответить? Развожу руками и делаю лицо человека, который знает больше, чем говорит. Вы понимаете, что натворили, князь?

— Нанял охрану на предприятие.

— Ой, вэй… — Блаун всплеснул руками. — Ну что за святая детская наивность. Вы наняли кавалерию. И это совсем другая история.

— Да, но в договоре будет указано, что я нанял пятьдесят два сторожа.

— Князь. — Соломон прикрыл глаза и потёр переносицу. — Сторож — это какой-нибудь Афанасий с колотушкой. Он ходит вокруг склада и в полночь бьёт в железку, чтобы воры знали, куда не надо лезть. У сторожа нет лошади и шашки. Сторож не строится в две шеренги и не разъезжает по Маньчжурии колонной под песню, чтобы весь Харбин на это смотрел с открытым ртом.

— Про песню откуда знаете?

— Мне рассказали трое. Причём все трое клялись, что видели лично.

Я не удержался. Хмыкнул и покачал головой.

Замечательно. Через неделю выяснится, что князь Арсеньев и уже две сотни казаков шли под знамёнами с оркестром.

Потом вздохнул, взял Соломона под локоть и всё-таки повёл его к крыльцу. Стоять посреди двора и обсуждать это при моих людях не хотелось совершенно.

Мы дошли до ступеней, я остановился, развернул ростовщика к себе.

— Соломон Маркович, простите великодушно, но долгой беседы у нас с вами не выйдет. Мне нужно уезжать. Прямо сейчас.

Старый лис прищурился, чмокнул губами:

— Позвольте поинтересоваться, Павел Александрович, куда это вы собрались при полном параде на ночь глядя? особенно в таких ботинках. Их блеск слепит даже в темноте.

Врать не имелось ни малейшего желания. Точнее, так было бы проще всего.

По большому счету, могу сказать — дела, поставщики, до утра буду занят. Только Блаун всё равно выяснит правду. Я его знаю. Уже к утру он будет владеть информацией, куда именно ездил князь Арсеньев и по какой нужде. Тогда мелкая ложь превратится в большую, а это для общего дела и для дружбы очень плохо.

— К Ковальскому, — сказал я. — Меня пригласили на ужин с коммерсантами.

Соломон сунул руку в карман пальто, достал часы. Щёлкнул крышкой, посмотрел на циферблат, потом закрыл и принялся перебирать пальцами звенья цепочки. Одно за другим, не торопясь.

— Хорошее дело, — произнёс он после паузы. — Ужин — это прекрасно. Люди должны кушать.

— Соломон Маркович.

— Что «Соломон Маркович»? Я разве сказал плохое слово? Я сказал — прекрасно.

Обиделся. Причём обиделся так, как умеют обижаться только очень умные люди — с достоинством и без единого упрёка вслух. Хуже всего, что ростовщик сам понял, почему его не позвали в общество коммерчески успешных людей. Его, человека, который даёт деньги под проценты. Типа не достоин.