Путь Строителя 16 (СИ), стр. 46
Выбрался я из ямы по трапу, и наверху оказалось не сильно светлее, серый рассвет только-только полез из-за леса, роса легла на всё подряд, а от ночных костров остались одни теплые угли.
Ночная смена досыпала вповалку, кто на досках, кто прямо на куче дерна, намаялись за ночь до полусмерти. Один, правда, еще держался, сидел у затухшего огня и мешал палкой золу.
— Ну как, взошло уже? — зевнул он, завидев меня из ямы.
— За ночь-то? — хмыкнул я в ответ. — Ты бы еще спросил, не окотилось ли.
Мужик пожал плечами, мол, а вдруг, чудес тут в последнее время хватает, и вернулся к своей золе.
Выключатель у нас теперь живет в шалаше Сурика, туда я и направился, а заглянув под навес, наткнулся на картину, за которую и будить рука не поднимется. Парень спит, привалившись к теплому свиному боку, свинка сопит ему в самую макушку, и кто-то заботливый укрыл обоих одной дерюгой поверх, горшок с печатками задвинул поближе к стенке, да и сам шалаш прикрыл, чтобы не надуло. На мое появление эти двое не повели и ухом, Сурик что-то пробормотал во сне, Тележка дернула кучерявым хвостом, и оба засопели дальше.
К контактам я подбирался на цыпочках. Пара волосяночных щеток, которыми мы с двух торцов обжимаем сырой кирпич, пока Сурик выявляет на нем узлы, а в остальное время их теперь положено держать сомкнутыми, чтобы Основа бежала дальше по кабелю на ферму. Питание ей, по счастью, постоянного не требуется, можно и разомкнуть на пару секунд, когда парню приспичит отпечатать очередную партию, никто от этого не помрет.
Свел я щетки вместе, они на секунду чуть не заискрились, кабель под навесом сразу загудел, всполохи Основы по жилам заиграли ярче, и питание пошло, да с такой тягой, что я даже присвистнул.
А это, между прочим, заявка на серьезный разговор в будущем. Двадцать жил в кабеле для эдакой прорвы уже жидковато, придется мотать новые, жил на сто, не меньше, и шнурок тогда выйдет изрядной толщины. Да и вопрос назрел покрупнее, потянет ли наше единственное сердце голема всю эту ораву разом, ведь едоков у него что ни день, то больше.
Ну что, главную задачу на утро можно считать закрытой, а дальше я на сегодня вольная птица. Останется заглянуть под вечер, посмотреть, в каком корыте всходы дружнее и есть ли они вообще. Глядишь, и Эдвин подтянется, оценит их своим друидским глазом да присоветует чего дельного. Хотя рассчитывать на это я бы не стал, вчерашнюю его сговорчивость, когда старик впервые на моей памяти не содрал с меня половину, разумнее считать редкой оказией, а не новым порядком.
Поспать этой ночью вышло часа два, не больше, и добрать уже не судьба, деревня просыпается, а с ней начинается и мой рабочий день.
По дороге с участка навстречу подвернулся мужик с пустой тачкой, из бригады которая спозаранку лепит блоки, производство у нас не замирает ни на день. Вот его я и остановил.
— Слышь, а чего вчера за гвалт стоял? — завел я издалека. — Орали же все, войско какое-то пришло, не то купцы, я и не разобрал толком. А потом тишина, и всё…
Мужик опустил тачку, обтер ладони о фартук и ухмыльнулся, довольный, что знает поболе моего.
— Да вон, у старосты они теперь, — мотнул он подбородком в сторону площади. — С утра только и впустили. Знатный какой-то прикатил, важный, карета с гербом, а следом еще одна, дознавательская. Сидят теперь, разбираются, что да как.
Знатный, значит, да с целым обозом, не последняя, стало быть, птица, раз тащился в этакую глушь под охраной. Только мне-то с того какая печаль? У меня гриб на подходе, за ним нужен глаз да глаз, а пока суд да дело, задач передо мной навалено с горкой.
Керамзит всё еще не готов, а вместо ям под обжиг давно пора ставить нормальные печи, с рунами-то мы разобрались, а ведь это обещало быть самым мудреным.
И что теперь, бросить всё на полпути и потащиться торчать с деревенскими под окнами старосты, ловить обрывки чужого разговора? Нет уж, спасибоньки, обойдусь.
Хотя, если так посудить, что изменят пять минут? По уму ничего. Зато любопытство, зараза, будет зудеть под ложечкой весь день и работать спокойно не даст. Помялся я, потоптался, да и рассудил поступить хитро, глянуть одним глазком, послушать, из-за чего сыр-бор, а после уже с чистой совестью идти заниматься делом. Так оно всяко выйдет продуктивнее.
До деревни я дошел быстрым шагом, и чем ближе к воротам, тем гуще становился попутный поток. Народ стягивался к площади со всех концов, работяги на ходу жевали завтрак, бабы поправляли платки, и лица одинаково деловитые, главное не пропустить самое интересное. Мужик с тачкой, выходит, поторопился со своими «разбираются», разбираться там пока и не начинали.
Вот только площадь у нас не резиновая, кроили ее когда-то под ярмарочные ряды, а не под нынешнее население, так что посмотреть удалось в лучшем случае половине желающих. Навстречу уже тянулись первые отступившие, и разворачивались в основном пришлые, кто приехал в Порог на заработки, ну и переселенцы.
Оно и понятно, места поближе разобраны с рассвета, торчать за чужими затылками радость сомнительная, а работа, в отличие от гостей, сама себя не сделает. Местные же расходиться и не думали, собрались в полном составе, от мала до велика, тут их понять можно, уйди сейчас, и о чем потом судачить долгими вечерами?
В толпу я входил аккуратно, где бочком, где под локоть, и уже на третьем шаге наслушался такого, что хоть записывай.
— За податями приехали, помяните мое слово, — мрачно пророчил дед у самого края, опираясь на клюку, как на копье.
— Скажешь тоже, — отмахнулась от него тетка с корзиной. — С золотом за податями не ездят, для такого дела шлют десяток стражников да писаря позлее.
— А клетка тогда на что? — влез голос из задних рядов.
— Зверя заморского привезли! — оживилась старушка в цветастом платке. — Лорд пожаловал, за заслуги.
— Тебе бы такую клетку, балаболка, — беззлобно огрызнулся дед и перехватил клюку поудобнее. — Зверя им… Дознавательская это карета, ясно? Черных вон видала? То-то же.
— По мастерову душу приехали, — рассудил кто-то по соседству, и на него сразу зашикали, мол, не каркай.
Ближе к середине народ стоял уже плечом к плечу, и там кипел отдельный спор, делили места. Мужик с котомкой напирал на то, что занял здесь еще затемно, сосед крыл его тем, что приволок сюда с вечера чурбак, и он, между прочим, вон, под чужим дедом. Дед сидел крепко и помалкивал.
Меня, что удивительно, пропустили без всякой очереди. По рядам побежало «мастера пропустите, мастера», люди раздвигались, кто-то даже приобнял соседа, освобождая проход, и до первых рядов я доехал на чужой вежливости за минуту. Один лишь мужик с котомкой проворчал вслед про некоторых, которые дрыхнут до полудня, а потом встают вперед всех, но развивать тему не рискнул.
Торговля тем временем идет полным ходом, сквозь толпу с лотком наперевес пробирается бабка, и на полдеревни от нее тянет печеным.
— Пирожки! Пирожки горячие! — выкликала она нараспев, и медяки сыпались ей в передник со всех сторон.
У забора двое мужиков поставили бочку кваса и черпают не разгибаясь. Прием знатного гостя, стало быть, идет по всем деревенским правилам, где собрались двое зевак, там и торговля, а их тут набралось куда больше двух.
Само торжество роскошью не блистало. Староста стоял перед своим домом в обычной своей одежде, в которой ходит и по стройкам, и по деревне, и только катана на поясе намекала, что день всё же не совсем будний. Рядом застыл Гундар и оглядывал толпу так, что от него на всякий случай пятились. Вдоль плетня вытянулась шеренга стражников, копья к ноге, шлемы надраены, и парни таращились строго перед собой, всем видом отрабатывая вложенный в них труд.
Карету с гербом, к слову, впустили как положено, ворота нараспашку, проезд освободили до самого крыльца. Торжественного въезда всё равно не случилось, метров за пятьдесят до места встречи переднее колесо ушло в свежую канаву, экипаж просел набок и сдался. Кучер страдал возле него в одиночестве, дергал вожжи и упирался плечом в задок, лошади косились на хозяина с сочувствием, но впрягаться в его трудности не спешили, и в этом их поддерживала вся деревня. Помогать никто не рвался, зато советами кучера снабжали бесперебойно, и каждый доброхот отходил довольным, дело сделано, свой вклад внесен.